Странно… Уж как он море любил, корабли — любой первоклашка знает. Флот построил, шведов прогнал, Петербург тут на Неве у Финского залива основал… А рыбу не любил. То есть не ел её. Терпеть не мог. Ему даже из-за этого попы разрешали пост не соблюдать. Что за царь такой русский, который рыбу не любит? Вон в Неве, я читал, больше сорока видов рыбы водится. Тут тебе и судаки, и лещи, и окуни — долго можно перечислять… Непонятно только, куда ж она, эта рыба, сейчас-то вся подевалась?

Я сидел на гранитных ступенях на спуске к Неве уже четвёртый час, а в моём полиэтиленовом мешке трепыхались всего пять рыбёшек: один окунёк, три плотвички и уклейка. Малюсенькая, с мизинец. А вот окунёк приличный, сантиметров двадцать пять… Ну, ладно — двадцать. Но это всё с утра было, вначале. А потом — как отрезало! Клевала только кабзда. Да разве ж это рыба? Её даже коты не едят. И место у меня насиженное, и сидел я правильно — всё без толку. Что значит правильно сидел? А вот что.

За моей спиной — «горка». Институт горный так многие называют. А по бокам института, слева и справа от входа, древние греки. Изваяния каменные. У них там какая-то древнегреческая борьба развернулась. Так вот надо сесть точно между ними. И не оборачиваться. Тогда хороший клёв будет. Должен быть. Только, похоже, не сегодня. Н-да… Зря я, выходит, школу прогулял. Штаны тут на холодном камне просиживал. А тут ещё вдруг есть захотелось, да и холодно стало.

— Ну что, рыболов, поймал рыбу? — услышал я за спиной Генкин голос.

— А, Генка, ты… Что-то вроде рановато. Я ещё тебя не ждал, — ответил я, не оборачиваясь. Мне показалось, что клюёт.

— Так Зинаида последний урок отменила. Комиссия какая-то в школу нагрянула.

— Ну, ты Зинаиде про меня сказал?

— Всё сказал, как договаривались. Бежал по лестнице, в школу жутко торопился, подвернул ногу, захромал. Сидит теперь дома, лёд прикладывает…

— Правильно, молодец. Ну, пошли? А то есть хочу — ужас как!

Генка спустился по ступенькам и присел рядом со мной.

— Так ты говоришь, много поймал?

— Я говорю, мало поймал. Почти ничего. Вон, погляди.

Генка заглянул в мешок и брезгливо сунул туда палец.

— Не густо, — сказал он и вытер палец об штаны. — А домой нам сегодня не попасть.

— Это почему?

— Потому. Ключи я забыл.

— И мои?

— И твои. Они же на одном колечке.

Тут надо пояснить.

Живём мы с Генкой в одном доме и в одной парадной. Только он на четвёртом этаже, а я на третьем. В школу вместе ходим с первого класса. И уроки вместе делаем, и гуляем. Всё хорошо. Но тут вдруг начал я ключи от дома терять. Раз потерял, два. На третий мама говорит:

— Вот что, друг сердечный. Отдам-ка я ключи Геннадию. Он человек серьёзный, ответственный. Будет тебя после школы домой впускать. Всё равно вы всегда вместе ходите — и на уроки, и с уроков…

— А может, ты их просто потерял? — спросил я.

— Да нет, точно дома оставил. Они ж в прихожей на гвоздике всегда висят. А сегодня — я сейчас вспомнил — на гвоздик кто-то шарф повесил. Папа, наверное. Ну я и…

— Понятно. Папа виноват. И что теперь делать?

— Вообще-то мама обещала пораньше прийти. Часов в шесть.

— Во сколько?! В шесть?! — Я присвистнул и посмотрел на Генку испепеляющим взглядом. — Да я ж с голоду до шести помру… Вот что, человек серьёзный, ты сегодня в столовку в школе ходил?

— Ну, ходил.

— И что ты ел? По пунктам, пожалуйста.

— Да всё как обычно. Винегрет на закуску.

— Так, четыре копейки. Дальше.

— Пюре с сарделькой…

— Хорошо, двенадцать копеек. И четыре пирожка — шестнадцать. Ну и на десерт?..

— Чай с пончиком. — Тут Генка почему-то замялся, вздохнул и добавил: — Я ещё это… ромовую бабу взял.

— О-о, гурман, гурман, — сказал я злорадно. — Ромовую бабу аж за десять копеек. Так ведь?

— Так.

— Итого, ты истратил тридцать копеек. А сколько тебе родители на обед дали?

— Да я сам взял. У нас там в серванте банка с мелочью стоит. И взял я… Сейчас вспомню. Ага. Двадцать копеек, гривенник, и ещё пятнадцать.

— Понятно. Ты взял сорок пять копеек. А истратил тридцать. Значит, у тебя осталось пятнадцать копеек. Отлично! Сейчас купим… То есть ты мне купишь… Да, ты мне купишь два пирожка с повидлом и большой свежий бублик с маком. Жить можно!

Генка встал и сначала полез в правый карман брюк, потом в левый, потом полез в карманы курточки и, наконец, открыл портфель. Копался он в нём долго, даже учебники зачем-то перетряхивал. В конце концов мне это надоело.

— Ну что, потерял пятнадцать копеек? — спросил я.

Генка виновато захлопал глазами и сказал:

— Странно. Может, у меня дырка в кармане?

— Как это «может»?! — начал я злиться. — Дырка — она или есть, или её нет. Ты ж только что по карманам шарил! Ну всё, хватит, пошли отсюда.

Мы вышли на Большой проспект и присели на скамейку. Говорить ни о чём не хотелось. Я злился на Генку, а он… он, наверно, переживал, что так много сегодня накосячил. Хотя переживать-то надо было мне. Ведь это я школу прогулял. И ещё неизвестно, как всё обернётся. Да и есть мне хотелось всё больше и больше. Я вдруг вспомнил, что в мешке с выловленной рыбой у меня лежит кусок сырого теста, смешанного с подсолнечным маслом. Я на такое тесто иногда рыбу ловлю. «Уж не съесть ли мне это тесто?» — подумал я. Но тут же вспомнил, что в тесто я добавляю вату — чтобы оно на крючке лучше держалось. Вспомнив про вату, есть тесто мне расхотелось.

Тут Генка толкнул меня в бок:

— Серёга, ну-ка погляди во-он туда. Видишь, у гастронома автоматы с газировкой?

— Ну, вижу. Они всегда там стоят. И что?

— Надо поискать около них. Там люди часто мелочь теряют. Я однажды как раз у этих автоматов двадцать копеек нашёл. А Витька Клочиков — помнишь, длинный такой — так тот рубль нашёл!

— Да ну, ерунда, — сказал я. — Хотя… всё равно делать нечего. Пошли.

Мы долго топтались возле автоматов, но так ничего и не нашли. Я уж было хотел вернуться к скамейке, но тут Генка крикнул:

— О! Есть! — Он протянул мне раскрытую ладонь, на которой лежала потемневшая грязная копейка.

— Я счастлив, — сказал я. — Ты настоящий друг. И что делать с этой копейкой?

— Ну… — Генка замялся, — коробок спичек можно купить.

— Гениально, — сказал я. — Разведём костёр и сварим из моей рыбы уху.

— А знаешь что, — сказал Генка. — Ты это… попей газировочки. За копейку, правда, без сиропа. Но всё равно. Может, оттянет маленько.

— Что оттянет? — не понял я.

— Ну, этот твой аппетит. Может, не будет так сильно есть хотеться.

— А, давай, — сказал я. — Всё равно теперь.

Я сунул копейку в щель автомата, набрал воды и начал пить. Выпить я сумел только полстакана. Вода была очень холодная и какая-то кислая. В носу защипало.

— Не хочу больше, — сказал я и протянул Генке стакан. — На, будешь?

— Не, Серёга, спасибо, — сказал Генка, отодвигая мою руку.

— Правильно, он не будет. А меня эту кислую дрянь пить заставляет. Оттянет, оттянет…

— Всё, хватит, не ной, — решительно сказал Генка. — Сейчас я тебя накормлю. Ты вот мне скажи: ты чёрный хлеб любишь?

— Я сейчас всё люблю.

— А я так чёрный хлеб обожаю. С солью. Иногда, знаешь, дома вроде всё есть — и пирожки, и пряники, и колбаса какая-нибудь там с сыром. А я возьму кусок чёрного хлеба, посыплю солью и ем.

— Ты что, издеваешься?

— Спокойно! Идём сейчас на Средний, там у Восьмой линии столовка есть. А хлеб в столовых, как известно, бесплатный. На каждом столе ваза — ешь сколько хочешь.

Столовая самообслуживания на Среднем проспекте почему-то называлась «Полёт». Народу было не так, чтобы много, но и не мало. И всё же свободный столик у входа мы заметили сразу. Генка оказался прав: в центре стола стояла плоская, стеклянная ваза, наполненная чёрным, нарезанным на кусочки, хлебом. Хлеб был свежий, и от него исходил невероятно аппетитный ржаной аромат. Рядом с вазой стояли солонка, перечница и баночка горчицы.

Генка сразу уселся на стул и с видом победителя огляделся вокруг.

— Ну, что я говорил! Ешь — не хочу. И, главное, бесплатно. Халява, сэр!

Я тоже сел, а мешок с рыбой и удочку положил на пол, около стула.

— Слушай, а нас отсюда не вытурят?

— Да не боись ты. Вон сколько народу, никто и не заметит. Ешь давай. Можешь ещё горчичкой намазать, поперчить.

— Нет уж, спасибо, я так.

Я взял кусок хлеба, посолил и только в рот потащил, как услышал за своей спиной громкий, сердитый голос:

— Это ещё что такое?! Вы что тут расселись? Школу прогуливаете? А ну-ка, живо — марш отсюда!

Я обернулся. Позади нас стояла тётка в синем рабочем халате, с мокрой тряпкой в руке. Уборщица, наверно.

— Нет-нет, мы не прогуливаем, — явно трухнув, сказал Генка. — Мы так, после уроков… Покушать вот зашли…

— Покушать? — Уборщица с подозрением посмотрела на Генку и яростно вытерла тряпкой стол перед его носом. — А родители ваши где?

— Так это… На работе ещё, — сказал я. — Мы сами…

— Сами с усами, — ворчливо, но уже не так грозно сказала уборщица. — Ну, так в очередь встаньте в кассу, берите обед. У нас сегодня биточки с гречневой кашей — очень вкусные.

— Да, понимаете, нельзя нам, — сказал Генка, осмелев. — Мы на диете. Нам бы что-нибудь диетическое, кашку овсяную или рыбку.

Уборщица вновь посмотрела на нас с подозрением.

— Хм… А зачем же вы пришли-то сюда, раз больные? Идите тогда на Малый, в диетическую.

— А нельзя ли попросить вашего повара, — вкрадчиво сказал Генка, — сварить нам рыбки. Уху сделать. У нас рыба есть — наисвежайшая! Только-только из Невы, живая ещё. Честное слово!

— Какая такая рыба? — ошарашено спросила уборщица.

— Отличная рыба! — выпалил Генка. — Покажи, покажи, Серёга, наш улов, не стесняйся.

Я чувствовал, что Генку понесло куда-то не в ту степь и что сейчас может разразиться скандал. Но я, сам не знаю почему, пошёл у него на поводу. Я нагнулся под стол, чтобы достать свой мешок, и тут… Тут, как пишут иногда в детективных романах, события понеслись с бешеной скоростью. Я протянул руку к мешку и вдруг с изумлением увидел, что из него торчит рыжий кошачий хвост!

— Ах ты, паразит! — с возмущением закричал я и попытался схватить наглеца за шкирку. Но тот сумел извернуться, пулей выскочил из мешка и стремительно помчался по залу. В зубах он держал моего красавца-окунька.

— Батюшки светы! — всплеснула руками уборщица и выронила тряпку.

Кот между тем уже успел пробежать половину зала, по которому в это мгновение навстречу ему шёл молодой парень в клетчатой рубашке с подносом в руках. Не знаю, напуганный ли кот ничего не видел перед собой, или парень задумался о чём-то и не смотрел по сторонам, но только кот со всего маху врезался ему в ноги. Парень потерял равновесие, тарелка с гречневой кашей и биточками полетела в одну сторону, поднос в другую, а сам парень повалился на кадку с пальмой, которая стояла тут, наверно, для красоты.

— Хулиганы! — закричала уборщица. — Вот я вас сейчас в милицию сдам! Глафира, вызывай милицию!

Кто такая Глафира, я не знаю. Но пора было удирать. И как можно скорей. Я схватил удочку, Генка свой портфель, и мы как ошпаренные выскочили из столовой. На наше счастье, в этот момент к остановке подошёл трамвай. Опасаясь погони, мы кинулись к нему и, не раздумывая, заскочили в вагон. И только когда двери вагона с шипением закрылись, мы наконец смогли перевести дух.

— Ну ты даёшь! — сказал я, когда трамвай уже шёл по Шестнадцатой линии. — Какой повар! Какая уха! Ты вообще-то в своём уме?!

— Да ладно, Серёга, не нервничай, — сказал Генка. — Я ж для тебя старался. Я думал, разговорю эту тётку, она подобреет, ну и накормит нас своими биточками. Бесплатно.

— Оригинально… — сказал я. — Странно всё-таки, Генка, у тебя голова иногда работает.

— А рыбу ты ещё наловишь, это пустяки, — сказал Генка. — Придём домой, сварим уху… Кстати, мы на каком едем?

— Кажется, на восемнадцатом, — сказал я.

— Отлично! — сказал Генка. — Сейчас у него кольцо на Смоленке у кладбища. Там мостик есть. С этого моста великолепно клюёт.

— Ты-то откуда знаешь? Ты и удочку-то ни разу в жизни в руках не держал.

— А мне дядя Петя рассказывал. Он там такого леща вытащил, как… как всё равно сковорода. У тебя червяки остались?..

Не знаю, что за леща вытащил здесь неведомый мне дядя Петя, но лично мне показалось, что в Смоленке вообще никакая рыба не водится. Уже битый час я торчал на этом дурацком мосту, и у меня не было даже ни одной поклёвки. Поплавок лежал на воде как мёртвый. Генка слонялся возле меня и изнывал от скуки.

— Слушай, Серёга, — сказал он, — а вот что, если пойти на северный полюс и просверлить там дырку. Насквозь, до южного полюса. А потом в неё прыгнуть. Что получится? А получится то, что прыгать ты будешь вниз ногами, а выскочишь вверх ногами. Это как понимать? Парадокс какой-то.

— Знаешь, что, друг ситный, — сказал я, — ты бы лучше на кладбище сбегал, червей накопал. А то у меня почти закончились.

Но тут Генка вдруг встрепенулся, свесился с перил моста и закричал:

— Ух ты! Смотри, смотри, Серёга! Сомбреро плывёт!

— Какая ещё сомбрера?

— Да шляпа такая соломенная с большими полями. Мне как раз она нужна позарез. У нас же карнавал в школе скоро. Я хотел ковбоем быть…

Я посмотрел, куда показывал Генка. Действительно, по воде неторопливо плыла жёлтая соломенная шляпа с красной лентой по окружности. Как она здесь очутилась — непонятно. Скорей всего, на Неве её сдуло ветром с какого-то иностранного туриста.

— Лови, лови её на удочку! — как ненормальный кричал Генка. — Дальше забрасывай, а то уйдёт!

Я размахнулся и… То ли Генка меня под локоть толкнул, то ли я просто устал, но удочка вдруг совершенно неожиданно выскользнула у меня из руки и полетела вниз. Она шлёпнулась в чёрную воду Смоленки и, вслед за сомбреро, торжественно поплыла в Финский залив.

— Ну всё, Дон Педро, — сказал я и присел на поребрик. — Концерт окончен. Рыбу сожрал кот, удочка утонула в реке.

— Почему же утонула, она не утонула. Она бамбуковая… — виновато забубнил Генка. Но я так на него глянул, что он сразу замолчал.

— Ладно, пошли к дому. Там во дворе посидим.

Мы были уже близко от дома, когда заметили старушку в светлом ситцевом платке, с двумя большими сумками в обеих руках. Нетрудно было понять, что она боится перейти дорогу. Она то ставила одну ногу на проезжую часть, то убирала её назад на тротуар.

— Помочь бы надо, — сказал Генка.

Мы подошли.

— Давайте мы вам поможем, — сказал я.

— И сумки давайте, — сказал Генка.

Мы благополучно перешли дорогу и остановились у газетного киоска. Старушкины сумки оказались тяжёлые, как гири. Уж как их она сама тащила — не понимаю.

— Ах, мальчики дорогие, спасибо, спасибо вам большое, — принялась благодарить нас старушка. — Меня обычно-то дочка на вокзале встречает. А в этот раз я ей и не сообщила. Дай, думаю, сюрприз сделаю. Уж очень она любит, когда я к ней приезжаю.

— А где ваша дочка живёт? — спросил я.

— Да тут уже близко. Вот на этой улице. Или, как тут у вас, на линии. А дом тринадцатый. Там ещё магазин молочный на первом этаже.

— Мы вас проводим, — сказал Генка.

— Что вы, что вы, ребятки, вы и так мне помогли. У вас свои дела.

— Не волнуйтесь, пожалуйста, — сказал я. — Нам это совсем не трудно. А у вас вон какие сумки…

Через несколько минут мы были у нужного дома.

— Какой у вас этаж? — спросил я.

— Четвёртый, — ответила старушка.

— И лифта нет, — сказал Генка. — Я знаю, я тут был один раз. Вот что, мы вас до дверей проводим.

— Ах ты, господи! — всплеснула руками старушка. — Мне прямо уж и неловко. Совсем я вас, старая, заездила…

— Ничего, ничего, — сказал я. — Нам полезно. Для нас это вместо физкультуры. Где ваша парадная?

Добравшись до дверей квартиры, мы поставили сумки на пол и хотели уж было уходить. Но вдруг старушка сказала:

— Ну нет, мои дорогие помощники, теперь уж я сама вас не отпущу. Я из деревни-то столько всяких гостинцев привезла — и мёд, и варенье, и пирожки с капустой. Сейчас я вас чаем напою, накормлю. Дочка будет только рада.

Пока мы соображали, что ответить, старушка позвонила, дверь распахнулась и…

Если бы мы с Генкой увидели инопланетянина или английскую королеву, мы бы, наверно, и то меньше удивились. На пороге стояла наша учительница Зинаида Николаевна! Рот у меня сам собой открылся, а Генка не то хрюкнул, не то икнул.

— Мамочка приехала, ура! — воскликнула Зинаида Николаевна и обняла старушку.

И тут-то она нас и заметила.

— А это…

— Это знакомые мои новые, — радостно сообщила старушка. — Такие славные ребята! Всю эту тяжесть-то мою от самого Большого тащили.

— Минуточку, — нахмурилась Зинаида Николаевна. — Сергей, это ты так болеешь? Ногу вывихнул? А сам по улицам носишься? А верный друг Геннадий тебя, значит, прикрывает? Ну как же вам не стыдно!

— Ах, вон оно что, — сказала старушка. — Это, стало быть, ученики твои. Ну и хорошо… Потом, потом, Зинаида, ты со своими школьными делами будешь разбираться. А сейчас это наши гости дорогие. Проходите, мальчики, не стесняйтесь…

Мы просидели в гостях, наверное, целый час. Пили чай с клубничным вареньем, ели замечательно вкусные пирожки, а Зинаида Николаевна рассказывала, как она в детстве жила в деревне, училась доить козу и бегала на пруд ловить карасей. Про школу она не сказала ни слова. Только когда мы уже уходили, в дверях, она грустно сказала:

— Бессовестные… Скажите спасибо моей маме…

Мы выскочили во двор, и Генка радостно заявил:

— Надо же, как хорошо всё получилось! Как в кино! Вот что значит вовремя старушку через дорогу перевести.

— Хорошо-то хорошо, да как-то всё-таки не очень, — сказал я и что есть силы пнул картонную коробку из-под торта, которая подвернулась мне под ноги.

Эту старую злую шутку с якобы пустой коробкой, в которой на самом деле лежит здоровенный булыжник, я знал давным-давно, ещё с первого класса. Но, как любит иногда говорить мой папа, опыт — ум дураков.

Взвыв от боли, я запрыгал на одной ноге, ухватившись за ступню.

— Что, Серёга, очень больно? — испуганно спросил Генка. — Идти можешь?

— Не знаю… Вроде могу.

— Ты держись, держись за моё плечо. Ну дела… А как же завтра в школу? Не пойдёшь? Вдруг нога распухнет?

— Вот уж нет, Гена. В школу я пойду. Хоть на костылях.