Не люблю ходить по музеям с экскурсоводами. Конечно, они всё тебе объяснят, разжуют, по полочкам разложат — в общем, просветят. Но говорят они так много и так быстро тянут к другим экспонатам, что в голове очень скоро винегрет образуется. Выходишь потом из музея и ничего не соображаешь: когда Наполеон разбил Бонапарта? Почему вымерли кентавры? За что Иван Грозный убил красавицу Клеопатру?

То ли дело одному. Подойдёшь к какой-нибудь старинной аркебузе, постоишь не торопясь, подумаешь: сколько же спичечных головок нужно в неё засадить, чтобы пальнуть?

И в этот раз, хотя Зинаида строго-настрого предупредила никому от класса не отставать, я незаметно оторвался и прямиком к стенду с мечами и саблями. Особенно меня заинтересовал двуручный японский меч самураев. Хотелось прикинуть, можно ли таким мечом харакири сделать. Но нет, для харакири меч явно не годился. Да и просто сражаться им было не очень-то удобно. Скорей всего меч предназначался исключительно для отрубания голов.

Я неторопливо побрёл по залам, рассеянно поглядывая на старинные портреты в массивных золочёных рамах. Мысленно я пытался снять с них сверкающие вицмундиры, кирасы, фраки, кринолины и надеть простую современную одежду. Иногда это удавалось, и тогда передо мной возникали обыкновенные, очень симпатичные лица, какие можно встретить на улице, в метро или на стадионе. Вот если, например, эту светлейшую княгиню, у которой один веер из павлиньих перьев чего стоит (про платье её немыслимое я уж молчу), обрядить в мамин серый халатик, в тот, что она по воскресеньям надевает, когда квартиру пылесосит, то светлейшая станет похожей на Петькину старшую сестру.

Меня это открытие здорово удивило, и я принялся разглядывать портреты внимательно.

Вот ведь оказывается, в чём дело! Главное, забыть про их старинные одежды, про их парики, веера, лорнеты. И тогда неожиданно перед тобой возникают совсем близкие люди, такие же, которые окружают тебя в нашей сегодняшней жизни. Портреты вдруг и сразу стали живыми!

Не успел я об этом хорошенько подумать, как такое увидел, от чего рот у меня сам собой раскрылся, а внутри пустота образовалась. Передо мной на стене висела Оля Найдёнова! Сходство было таким удивительным, что мне даже захотелось ущипнуть себя за ухо. Причём никакие старинные одежды здесь не мешали, потому что на портрете была изображена только голова в небрежно накинутом полосатом платке. Лицо девочки было чуть повёрнуто, пухлые губы приоткрыты, а совершенно живые карие глаза смотрели с доброй насмешкой.

«Венецианов А. Г., — прочитал я. — Девушка в платке».

— Скажите, пожалуйста, — обратился я к старушке, дежурившей по залу, — а как эту девушку зовут? Тут ни имени, ни фамилии. И числа нет.

— Алексей Гаврилович Венецианов, — охотно отозвалась старушка, — написал целую серию портретов крестьян и крестьянских детей. Но имён он нам не оставил. Почему? Да потому, что главное в этих работах не имя, а образ простого человека, его характер, движение души. Что же касается даты, то работу можно отнести к первой четверти девятнадцатого века. В этот период художником был выполнен весь крестьянский цикл.

«Да, сразу видно, наслушалась старушка экскурсоводов за свою жизнь. Уже нормально и говорить не может», — подумал я и сказал:

— Интересно это у вас получается: у графини, урождённой княгини, и имя есть, и фамилия. И даже светлейший муж обозначен. А крестьянам, значит, не надо.

— Почему это у нас? — обиделась старушка. — Так в прошлом веке было заведено. Причём портреты знатных людей обычно на заказ выполнялись. Вы на это, юноша, не обращайте внимания. Старайтесь наслаждаться колоритом, совершенством форм, психологической достоверностью. Вот обратите внимание…

— Спасибо, спасибо, — сказал я, испугавшись. — Я всё понял.

Последний раз взглянув на «Девушку в платке», я побежал искать своих.

Нашёл я их быстро, незаметно примазался к толпе, так что никто и не заметил моего отсутствия. Экскурсоводша что-то говорила механическим голосом про совершенство форм, а я, отдышавшись, дёрнул Петьку за рукав и зашипел ему в ухо:

— Сейчас я такое видел — обалдеешь! Там, через три зала, Найдёнова висит!

Петька покрутил указательным пальцем у виска:

— Ты чего, совсем рехнулся?! Вон она, рядом с Уклейкиной стоит.

— Ну ты и дуб же! — обозлился я Петькиной непонятливости. — Не сама же она там висит. Портрет её.

Теперь Петька постучал костяшками пальцев по темечку.

— Всё-таки ты псих. Кто же это будет Найдёнову в музее вешать?

— Да пойми ты: там портрет одной старинной девушки висит. В платке. Так вот, она на Найдёнову похожа — жуткое дело! Прямо копия.

— С тех пор как ты в Найдёнову влюбился, она тебе везде мерещиться будет, — нагло заявил Петька.

— Да при чём тут влюбился, — сказал я, чувствуя, что краснею. — Сам-то ты на Шарабаеву глаза пялишь — смотреть тошно.

— Это я на Шарабаеву?! — возмутился Петька. — Ну ты ваще… Да я…

— Эй, потише вы, — прошептал всегда дисциплинированный Коля Пактусов. — Мешаете.

— А ты-то чего суёшься? Тоже мне ценитель нашёлся, принц Бульонский, — сказал я и толкнул Пактусова в плечо.

Легонько толкнул, клянусь! Но Пактусов зацепился, видно, за что-то, за ковёр, что ли, и стал падать. И вот он падает, а перед ним на деревянной такой этажерке стоит бюст! Исаака Ньютона. И Пактусов валится прямо на этот знаменитый бюст! Тогда Ньютон, в соответствии с законом, который он сам и открыл, тоже падает и врезается в витрину, под стеклом которой лежит подзорная труба Петра Первого!

Говорят, кошмары бывают только во сне. Теперь я точно знаю, что такое кошмар наяву.

С ужасным звоном брызнуло витринное стекло, медленно, словно нехотя, повалились осколки Ньютоновой головы, подзорная труба Петра Первого распалась на три неравные части.

И сразу тихо стало. Замолчала, споткнувшись на полуслове, экскурсоводша, в немом оцепенении замерли ребята, застыла Зинаида, безумными глазами глядя на картину разрушения. Только Пактусов ошалело вскочил с пола и, для чего-то беспрерывно отряхивая брюки, сказал мёртвым голосом:

— Это не я. Меня Болотников толкнул.

В кабинете замдиректора присутствовали: замдиректора, Зинаида Алексеевна, экскурсоводша, ученик Коля Пактусов и ученик Андрей Болотников. Я, то есть. Как говорит мой папа, последний по списку, но не последний по значению.

— Ты хотя бы понимаешь, что ты наделал? — грозно пророкотал замдиректора и решительно переложил стопку бумаги, лежавшую у него на столе, слева направо.

— Это не я. Меня Болотников толкнул, — тут же, как заведённый, отозвался Пактусов и снова принялся отряхивать брюки.

— Помолчи, Коля. Мы уже это поняли, — сказала Зинаида. — Товарищ директор не тебя спрашивает.

— Замдиректора, — поправил её замдиректора и, переложив бумаги теперь уже справа налево, продолжил: — Так понимаешь или нет? Ну ладно Ньютон — это копия была. Хотя тоже, между прочим, денег стоит. Ладно стекло — твои родители вставят, заплатят. Но труба! Пётр Первый привёз её из Дании!

— Из Голландии, — пискнула экскурсоводша.

— Ах, оставьте, Эмма Борисовна! Разве это сейчас принципиально?!

— Да-да, конечно. Вы знаете, Пётр Лукич, пока я им рассказывала, я всё время слышала в задних рядах какую-то возню, какие-то смешки, щелчки…

— Андрей, объясни, что произошло, — снова вступила Зинаида. — Я от тебя такого никак не ожидала. Зачем ты толкнул Пактусова?

Услышав свою фамилию, Пактусов снова встрепенулся и с безумным упрямством принялся бубнить:

— Да, да, он меня толкнул. Я за ковёр зацепился и упал на этого… на Нептуна.

— Да замолчи ты, в конце концов! — не выдержала Зинаида. — С тобой мы уже разобрались. Я спрашиваю, Болотников, зачем ты толкнул Пактусова?

— Ты хотя бы соображаешь, что ты натворил? Ты отдаёшь себе в этом отчёт? — вновь зарокотал замдиректора. Бумагу на столе он уже трогать не стал, но зачем-то снял очки.

— Ну хорошо, — сказала Зинаида, — раз он молчит, может быть, Пактусов нам ответит, почему Болотников его толкнул.

— Это не я, честное слово. Меня Болотников толкнул, — опять заскулил Пактусов, и мне показалось, что он сейчас маму начнёт звать. — Я за ковёр зацепился и прямо на этого… лысого.

— Позвольте, — всплеснула руками экскурсоводша. — На какого лысого?

На улице перед музеем, под моросящим дождём, поджидал меня друг, Петя Мосин.

— Ну что, плохо? — спросил он и положил руку мне на плечо.

— Хуже некуда, — ответил я, вздохнув. — Главное, трубу жалко. Ни за что труба пострадала. А я что. Теперь мне крышка.

— Это я виноват. И зачем я с тобой спорить стал!

— Да ладно, Петя. Ни в чём ты не виноват. Такая уж у меня судьба.

Мы молча прошагали несколько кварталов, и вдруг Петя неожиданно сказал:

— Знаешь, Андрюха, когда тебя к директору повели, я пошёл посмотрел на тот портрет. Ну, про который ты говорил, «Девушка в платке».

— Ага. И что?

— Понимаешь, похожа, конечно. Здорово похожа. Но та, на портрете… Она, как бы это сказать… Ну, добрая, что ли. А вот Найдёнова. Найдёнова не такая.