Слишком верный друг, он встречает меня по возвращении на том же месте и с тем же выражением лица. Я искал его взглядом еще издалека, опасался не узнать, но без труда сразу же узнал. Он воскликнул: «Слушай, ты совсем не изменился!» А когда я поднял на него отяжелевшие глаза, утомленные долгой дорогой, покрасневшие от угольной пыли, он, кажется, принял мою реакцию за удивление или испуг и примиряющим тоном добавил: «Да и сам я тоже не изменился!»

Но именно этого я и боялся! Теперь мне стала ясна природа мучившего меня предчувствия, постоянной тревоги из-за приближающегося возвращения – возвращения, доведенного до конца, до кульминации, которая всегда меня страшила… Что сказать при встрече? Надо ли скрывать свое изумление и досаду? Издалека замеченное лицо на несколько секунд становится объектом бесстрастного изучения, подвергается трезвой оценке… Момент узнавания – острое, двойственное чувство. Лицо, когда-то такое знакомое, теперь, после всего пережитого, воспринимаешь с нервным напряжением… Первый взгляд, прежде чем успеют дрогнуть веки, выхватывает то, что раньше не удавалось рассмотреть в силу привычки или дружеской слепоты. Теперь сомнению подвергалось воображаемое… оно вело меня к реальности предопределенного момента. К ожидаемому разочарованию.

Итак, он не изменился… Почти двенадцать месяцев, триста с лишним дней, множество часов, два или три мгновения вечности, прошли мимо него, нисколько не встревожив? Не оставили никакого следа? Не проникли достаточно глубоко в ткань жизни, чтобы хоть как-то отразиться на его телесной оболочке? Ни толики озарения?! Значит, мои письма, приходившие к нему из такого далека, наполненные необъятными пространствами и покоренными землями, мои поиски, мои недоношенные замыслы, мои намерения, в которых он принимал участие, отзываясь на каждое мое слово, – ничего из этого не задержалось в нем, а лишь скользнуло по поверхности, не задев души? Чем же он был занят? Впрочем, я знаю, что судьба его не щадила. Ему пришлось наблюдать, как в одночасье рушится всё, что, как он думал, будет принадлежать ему вечно. Он видел, как испарялись на глазах его собственные реальности и планы. Неужели все эти крушения никак на него не повлияли?

Он не изменился? Нет, он лукавит. Этот лоснящийся взгляд, этот подбородок, голос… Исхудавший, измотанный странствиями, я с изумлением смотрю на его располневшую фигуру. Оробев от такого зрелища, отвечаю заученной фразой: «Да-да, ты всё тот же». И он радушно принимает меня, с довольным видом увлекая за собой.