Как уже дважды за эти дни, путь Бена и сейчас лежал в северо-западную часть города, туда, где живут граждане низших категорий. На первый взгляд квартал этот ничем не отличается от других: те же стандартные двенадцатиэтажные здания с общими залами для сна, классными комнатами, столовыми, залами для занятий спортом и для развлечений. Однако, если приглядеться получше, на всем был виден налет запущенности: на тротуарах — отбросы, движущиеся тротуары — в грязи, поручни липкие. Сами люди одеты неряшливо: похоже, им все равно, если комбинезон им не по росту, если он разорван или испачкан. Но больше всего Бена снова и снова пугали лица — неправильность черт, отклонения от облика здорового члена Свободного Общества.
Найти блок, где жил Джонатан, Бену никакого труда не составило. Никаких препятствий там не возникло тоже, и, однако, он знал, что оставляет след: каждый раз, когда он вводил в щель транспортную карточку F, она регистрировалась, у каждого заграждения ему приходилось совать в щель свой личный номер, и когда сразу после этого заграждение отодвигалось в сторону, вызванные процедурой опознания электронные импульсы уже хранились в памяти центрального процессора. Но теперь Бен примирился с мыслью, что скрыть свои действия ему в любом случае не удастся, что речь идет не о том, чтобы замести следы, а скорее о том, чтобы быстрее закончить последние разыскания.
Подойдя к кабине Джонатана, он увидел, что занавеска перед ней отдернута: внутри никого нет.
Он обратился к человеку, который вытирал бумажным носовым платком грязные руки, — зрелище было не из приятных.
— Я ищу Джонатана Умана. Ты не можешь сказать, где он?
Будто желая пожаловаться кому-то на то, что ему то и дело досаждают, человек оглянулся. Потом, снова повернувшись к Бену, сказал:
— Отстань от меня, какое мне дело до Джонатана?
Бен стал смотреть, кого бы еще ему спросить. Увидел, что из одной кабины за ним наблюдают. Занавеска в кабине была наполовину отдернута, внутри сидел на кровати, вытянув ноги, человек.
— Ты знаешь, где Джонатан?
— Я не имею к нему никакого отношения! От меня вы ничего о нем не узнаете, уж извините.
Резким движением втянув ноги в кабину, человек задернул занавеску.
Бен постоял с минуту в растерянности, потом решил обратиться к модератору.
Модератор сидел на застекленном балкончике, выступающем из передней стены зала. Бен поднялся к нему по лестнице и справился о Джонатане Умане.
— Что тебе нужно от Джонатана?
Недоверие модератора было достаточно очевидным.
— Я хочу его увидеть — это запрещено?
— Послушай, — сказал модератор, — советую тебе: исчезни! Хотя подожди, сначала я установлю твою личность. Откуда ты вообще взялся?
Бену пришлось предъявить личный номер.
— Я здесь по службе, выполняю задание отдела. Теперь, наконец, ты скажешь, что произошло с Джонатаном?
Тон модератора сразу изменился.
— Извините… я ведь этого не знал. Джонатана увезли два дня назад. Острый психоз. Правда, он и раньше не был совсем здоровым, у нас часто возникали с ним трудности…
— Трудности какого рода?
— Ну… он часто выходил из себя, скандалил… Что еще вам сказать? Спросите у врачей. Они знают лучше.
Модератор явно не собирался ничего говорить. Он написал что-то на листке и сунул листок Бену — адрес клиники. Бен поблагодарил его и ушел.
В клинике ему еще раз пришлось предъявить документы: уж здесь он сойти за обычного посетителя никак не мог. Через некоторое время появился психиатр, он был готов отвести Бена к Джонатану. Они вошли в лифт, спустились на несколько этажей под землю, пошли по бесконечному коридору. Справа и слева — стены с круглыми стеклянными окошками-иллюминаторами. Стекла медного цвета; было ясно, что увидеть в них что-нибудь можно лишь с одной стороны. Шагая по коридору, Бен пытался незаметно в них заглянуть, узнать, что за ними происходит, но это ему не удавалось. И вдруг он вздрогнул от ужаса при виде словно прилипшего изнутри к стеклу лица или, скорее, рожи: широкий расплющенный нос, глаза, глядящие в пустоту…
— Ну, вот мы и пришли, — сказал психиатр.
Он внимательно посмотрел в окошко, потом вставил в щель магнитную карточку — дверь скользнула в сторону. Они вошли.
Бен с огромным трудом узнал Джонатана, так хорошо ему знакомого по фотографиям. Джонатан забился в угол, руки и ноги его дергались. Голова была опущена.
— Ему помочь трудно, — сказал врач.
Джонатан, похоже, услышал: он поднял голову.
Взгляд его скользнул по врачу, потом по Бену… Неожиданно он вскочил, прыгнул к Бену, схватил за воротник, рванул…
— Так я и думал, что этим я обязан тебе! Предатель!
Психиатр выразительно посмотрел на Бена, словно желая сказать: «Ну как, убедился?»
— Ведь это из-за тебя мы провалились! И с такими трусами мы хотели совершить революцию!..
Он по-прежнему держал Бена за воротник, а Бен слабо отбивался.
— У него в голове полная неразбериха. Он сам не знает, что говорит, — сказал врач.
— Мы все на твоей совести! И я, и Барбара, и Харди! А теперь ты сговорился с этим! — Он отпустил Бена и показал на психиатра. — А знает ли он, что ты тоже был с нами? Скажи, что ты от них за это получил?
Джонатан говорил с трудом. Казалось, язык и губы так же мало ему подвластны, как и остальные части тела, трясущиеся и дергающиеся. Бен попытался его прервать:
— Я должен задать тебе несколько вопросов. Успокойся, пожалуйста! Ты понимаешь меня?
Джонатан снова бросился на Бена, крича задыхающимся, охрипшим от напряжения голосом:
— Предатель! Трус! Дерьмо!
Ничего подобного Бен, направляясь сюда, не ожидал. Сцена эта не просто неприятна, она может обернуться катастрофой, и он, Бен, неизбежно окажется под ударом. Стоит врачу прислушаться, обратить внимание на обвинения, которые бросает Джонатан, и…
— Всё галлюцинации, фантазии душевнобольного!
Психиатр пришел Бену на помощь, он оттеснил Джонатана назад; это оказалось совсем просто: больной выбился из сил…
Когда Бен, выйдя в сопровождении врача из палаты, заглянул в окошко, Джонатан, уставившись в пол, снова сидел в углу.
Нервы у Бена были на пределе. Психиатр заметил это и предложил ему несколько успокоительных драже.
— Не переживайте! Эти шизофреники строят для себя воображаемый мир, из которого им потом так и не удается выбраться. В свои фантазии они включают и окружающих, им кажется, будто все против них что-то замышляют. Острая паранойя, тяжелый бред преследования.
Бен постарался сбросить с себя подавленность.
— Тут действительно ничего нельзя сделать. Пойдемте!
Уже в вагоне подземки, по пути домой, он вдруг осознал два обстоятельства. Во-первых, врач не задал ему ни одного вопроса о цели его посещения. А во-вторых, Джонатан неизлечим, если состояние, в котором он находится, на самом деле является болезнью, вызванной естественными причинами. Но ведь тогда — и над этим стоило задуматься — его не стали бы помещать в отдельную палату. Он бы подлежал досрочной нигиляции.
Бен ехал долго. Он был поглощен своими мыслями и испугался, когда вагон, завизжав колесами, начал поворачивать. Лишь теперь он заметил, что в вагоне, кроме него, никого нет. За окнами царила тьма, только проносились светящимися змеями, появляясь, чтобы тут же исчезнуть, флуоресцентные лампы…
Вот наконец и огни станции. Здесь он должен выйти, но поезд, к его изумлению, не остановился. Бен поднялся, подошел к двери, стал искать стоп-кран, однако подземка была автоматизирована, и в вагоне не было ни кнопок, ни выключателей, ни стоп-крана.
Промелькнула вторая станция, новый поворот… небольшое замедление, потому что начался подъем, затем с ошеломляющей скоростью поезд покатился вниз… Теперь он двигался по узкому кругу, и центробежная сила прижала Бена к стенке вагона. Скрипя тормозами, поезд остановился, дверь скользнула вбок… снаружи снова станция, но трафарета с названием нет и никакого другого указателя тоже. На стене станции — старые плакаты, под ними — деревянные скамьи, с которых наполовину облупилась краска. Выйдя на платформу, Бен обнаружил, что пыли там ему по щиколотку. Эта станция, очевидно, была давным-давно заброшена, она словно явилась из тех времен, о которых он знал только по урокам истории. Ему стало интересно, и он подошел к стене, на которой висели плакаты. Строки пожелтели, прочесть их было почти невозможно. Зато изображения на некоторых плакатах сохранились очень хорошо, хотя Бену было непонятно, почему такого рода изображения могли оказаться на станции подземки: пенящаяся жидкость в стаканах; средство передвижения, на колесах которого широкие резиновые ободья, а закругленная крыша спускается до самых колес; люди в яркой одежде, идущие на лыжах по снежной трассе… А потом Бен вздрогнул: на четырех меньших, гнетущего серого цвета листках он разглядел фотографии Барбары, Харди, Джонатана и… свою. Он попытался стереть пыль, прочитать надписи под фотографиями. Старинным шрифтом было написано:
РАЗЫСКИВАЕТСЯ… ОБВИНЯЕТСЯ
В ПОДСТРЕКАТЕЛЬСТВЕ К МАССОВЫМ
ВОЛНЕНИЯМ… ОПАСЕН, ПРИМЕНЯЕТ ОРУЖИЕ…
СООБЩИТЬ ПОЛИЦИИ…
Бену послышался шорох, он обернулся… за одной из колонн пряталась тень.
Ему уже давно было не по себе, а сейчас он почувствовал настоящий страх. Во рту пересохло, он облизал нервно губы. Обернувшись, он попытался разглядеть что-нибудь в зловещем сумраке… Сзади — шорох, шаги. Из темноты вышла фигура — да, значит, слух его не обманывал. Снова шаги, он посмотрел влево — там тоже кто-то появился. Они шли к нему со всех сторон, люди, закутанные в темные дождевые накидки, и лица у всех были закрыты.
— Ты знаешь, кто мы? Узнаёшь?
— Нет, — ответил Бен и закашлялся, потому что говорить стало трудно.
Его ударили больно в ребра.
— Это тебе поможет вспомнить!
— Я не знаю… Кто вы?
Бен попытался отступить, но кольцо вокруг него сомкнулось.
— Нам не нравится, что ты суешь нос в наши дела! Похоже, предавать доставляет тебе удовольствие! Но мы это из тебя выбьем!
Они надвинулись на него, заломили ему руки за спину. Он попытался вырваться, но они были сильнее. Человек, стоявший перед ним, запустил руку к нему в карман и вытащил его личный номер в прозрачном чехольчике. Вынув из чехольчика номер, всунул в плоский ящичек, который ему протянули сзади. Послышалось тихое гудение. Человек вынул номер, вложил в чехольчик и сунул назад в карман Бена.
— Это наше первое и последнее предупреждение, — сказал Бену голос прямо в ухо. Голову его крепко держали, он не мог повернуть ее. — Прекрати свои расследования или тебе будет плохо!
Кольцо разомкнулось, однако голову и руки его держали по-прежнему. Потом его больно пнули, и он, споткнувшись и едва удержавшись на ногах, влетел в вагон. Дверь закрылась, поезд рванулся с места, и толчок бросил Бена на сиденье. Поезд сделал круг до конца и снова вошел в туннель. На следующей станции он, как и полагается, остановился, и Бен мгновенно выскочил из вагона.
Больше никто нигде его не останавливал, и он успел вернуться до отбоя.
Бен повалился на постель и только теперь почувствовал, как его тошнит и как у него болит голова. Он принял две успокоительные таблетки. Напряжение постепенно его оставило.
Немного полежав, он поднялся и достал из укромного местечка под патроном лампы последнюю ампулу и шприц. Он должен раскрыть тайну во что бы то ни стало.
⠀⠀
День и ночь грохотали взрывы. Руины, оставшиеся от города, планомерно сравнивали с землей. Вслед за взрывниками появлялись бульдозеры и тяжелые катки: на месте прежнего города должен вырасти новый — здоровый, светлый, — так, во всяком случае, говорили.
Они жили впятером в подвале полуразрушенного дома. Похоже, что раньше здесь был склад — они нашли несколько мешков хлопка или другого похожего материала, чудом уцелевших от пожара. Из содержимого мешков они соорудили жалкие постели; ночами было довольно холодно, но об отоплении и речи быть не могло. Источниками света служили несколько свечей. А пищу они добывали во время коротких вылазок в зараженную радиоактивностью местность вокруг.
Их осталось только пятеро. Почти все время они сидели неподвижно, закутавшись в старые одеяла, и дремали. Разговаривали мало, а если разговор все же начинался, он сразу переходил в ссору. Все они были раненые, больные, облученные, и нервы у всех были как натянутая струна.
Им уже не раз приходилось менять пристанище. Бригады санирования, покончив с одной улицей, переходили на другую, и впереди шла цепь полицейских и солдат. Ибо события, предшествовавшие катастрофе, забыты не были. По транзисторному приемнику, принимавшему те несколько станций, в радиусе действия которых они находились, они слышали перечни разыскиваемых. Были там и их имена.
— Кто-то нас предал, — сказал Харди. Он сбросил с себя одеяла и заметался по комнате. — Только так я могу себе это объяснить. Иначе откуда они знают наши имена?
И он злобно посмотрел на Бена.
— Держи себя в руках, — одернул его Джонатан. — Что толку жалеть о том, чего не вернешь? В лужу мы сели все вместе.
Харди от него отмахнулся. Остановился перед Беном и сказал:
— Признайся: проболтался ты! Предупредил Барбару — и этого было достаточно, бонзы спаслись.
— Это же бессмыслица, — возразил Бен. — Тогда бы они смогли предотвратить разрушения. А разве они их предотвратили?
— А может, они и не хотели! — воскликнул Харди. — Может, то, что случилось, как раз их и устроило!
— Но ведь правительство теперь у нас новое! — перебила его Эдвиге.
Казалось, Харди с трудом сдержался, чтобы ее не ударить.
— Вот именно! — заревел он. — Мы ведь так замечательно все продумали: хотели сами сформировать правительство! Даже посты в нем распределили! И чем все кончилось? Мы не знаем, кто теперь наверху, но, судя по всему, новое правительство куда хуже старого!
— Не нужно на меня кричать, — сказала Эдвиге.
— Не ссорьтесь! — сказал Джонатан. — От этого нам лучше не будет. Сейчас нужно думать прежде всего о том, как нам спастись. Кто знает, может все у нас еще впереди!
— Ты неисправимый оптимист, — сказала Эдвиге. — Ты что, в самом деле думаешь, что мы когда-нибудь отсюда выберемся? Что, интересно, мы можем теперь сделать? Нам только и остается, что ждать, когда они нас найдут.
— Вы правы, внешне ничего не изменилось. — Джонатан встал и начал растирать окоченевшие руки. — Тон нового правительства почти такой же, как у прежнего. Но, может, именно в этом наш шанс. Если у нас и вправду будет строиться новое государство, то будет восстановлена и старая компьютерная система. А это по нашей части — как-никак мы специалисты. И у Бена по-прежнему сохранились те бумаги — перечень действий, ставящих под угрозу существование системы. Что бы вы ни говорили, я твердо убежден: когда-нибудь мы ими воспользуемся.
Джонатан стоял выпрямившись, с высоко поднятой головой, и Бену почудилось, будто перед ним пророк, который сквозь время и пространство прозревает далекое будущее. Но он знал, что пророков нет и ни в чем нельзя быть уверенным. Есть одни только шансы, и даже они ничтожны. Да, записи по-прежнему у него, в его нагрудном кармане, — он машинально положил на карман руку и услышал похрустывание бумаги. Но действительно ли записи эти представляют еще какую-нибудь ценность?
Они услышали, как кто-то спускается по лестнице — это был Франсуа, который сейчас нес вахту.
— По-моему, принимаются за нашу улицу!
Харди, который, совсем обессилев, опирался о стену, поднял голову. Глаза его неестественно блестели: у него был жар.
— Я сматываюсь: мы здесь как в мышеловке!
— Оставайся на месте! — приказал ему Джонатан.
Но Харди уже взбегал по ступенькам, и они тут же услышали, как он идет по усыпанной обломками стен мостовой…
— Если мы здесь останемся, нам конец, — сказал Бен.
— Не хочу больше перебегать из одной дыры в другую. Словами не выразить, до чего я устала. Больше не могу. — И Эдвиге, вытянувшись на своей импровизированной постели, закрыла глаза.
Джонатан бросил на нее презрительный взгляд. Потом сказал;
— Вы все отдаете себе отчет в том, что будет, если нас поймают? — Он обвел их взглядом, однако ответа не последовало. — Не исключено, что они знают о том, кому обязаны катастрофой, — продолжал Джонатан. Несколько секунд он смотрел на Бена, однако и тот на его слова никак не реагировал. — Но вполне вероятно, что мы в их черных списках числимся на тех же основаниях, что и многие другие. Естественно, если мы попадем к ним в руки, скрыть не удастся ничего. У них есть способы заставить человека говорить. Достаточно им поймать одного, и…
Он сдвинул рукав пальто и посмотрел на часы. Открыл рот, чтобы сказать что-то еще… и тут они услышали короткую автоматную очередь. Не слишком близко, но и не слишком далеко. Все подумали об одном и том же: Харди.
— Нужно выбираться отсюда! — прошептал Франсуа.
Подчеркнуто спокойно Джонатан сел на первый попавшийся мешок.
— Надо дождаться ночи. Тогда попробуем прорваться. Но на этот раз, похоже, придется туго: кольцо вокруг района сужается. Остается одно — попробовать выйти из оцепления, попасть на ту сторону.
Франсуа впился в него глазами:
— Ты думаешь, может получиться?
Джонатан неопределенно махнул рукой.
— Надежды мало. Последняя и очень сомнительная попытка, ничего более. А для того, чтобы ни один из нас не мог предать другого, я предлагаю применить одно необычное средство.
Он встал и направился в угол, где лежало несколько оставшихся у него вещей: сумка, коробка, обернутая газетной бумагой, небольшой ломик, который в случае необходимости можно было использовать как оружие. Он открыл коробку, вынул из нее продолговатый футлярчик — пластмассовую коробочку с несколькими ампулами. Там же лежали шприц и несколько игл. Взяв одну из них пальцами, Джонатан навинтил ее на шприц.
— Этот препарат стирает воспоминания, — сказал он. — Необходимые для повседневной жизни способности остаются, но все, что мы делали в последние месяцы и годы, мы забываем — и сами события, и вовлеченных в них людей.
Он замолчал и прислушался, и они услышали постукивание и негромкое потрескивание: группа очистки приближалась.
— Времени у нас немного, — сказал Джонатан. — Оголите до плеча руку, каждый получит свою дозу. Экономить я не буду — пройдут годы, а может, и десятилетия, прежде чем воспоминания оживут опять.
— А… через сколько времени… — спросил, запинаясь, Франсуа, — через сколько времени средство начнет действовать?
— Часа через два-три, — ответил Джонатан. — Сейчас уже темнеет, и мы разойдемся в разные стороны. Пройти через оцепление каждый будет пытаться в одиночку. Кого-то из нас могут ранить, кто-то попадет в руки полицейских. Однако, когда начнутся допросы, никто не сможет ничего рассказать.
Они молчали. Возможно, они верили его словам, а возможно, просто слишком устали, чтобы говорить. Один за другим они подходили к Джонатану, и он вводил каждому препарат. Не миновало это и Эдвиге: Франсуа завернул рукав у так и не поднявшейся девушки, и Джонатан встал около нее на колени. Последнюю инъекцию он сделал себе. Потом встал и тихо сказал:
— Желаю удачи!
Больше они друг друга не видели. Один за другим они поднялись крадучись по лестнице и исчезли в сгущающихся сумерках. Осталась только лежавшая безучастно Эдвиге.
Выйдя наверх, Бен остановился на мгновение: он еще слышал осторожные шаги Франсуа, который вышел чуть раньше. Не все ли равно куда идти? Почти сразу приняв решение, Бен перешагнул невысокую стену слева, оказался среди обломков сброшенной с дома крыши и полез дальше через руины. Нужно найти место, где спрятаться. И выбрать такое место нужно очень продуманно, чтобы инфракрасными детекторами его не обнаружили. Он заглядывал во все новые и новые полуразрушенные комнаты, но безрезультатно. Один раз попытался влезть через окно в какой-то подвал, но начали осыпаться кирпичи, и он повернул назад. Остановился, прислушался… издалека доносился шум, и совсем близко из громкоговорителя раздавались слова:
— Призываем всех сдаться! Без медицинской помощи вы погибнете! Кладите руки на затылок и выходите по одному из укрытий…
Бен повернулся и побежал прочь. Снова и снова приходилось прыгать через металлические балки и остатки стен. Он старался двигаться бесшумно, но это было невозможно. Между тем местность с каждым шагом становилась все фантастичнее. Дома выглядели так, будто их разрезали бритвой, некоторые части остались совершенно нетронутыми — можно было заглянуть в жилые комнаты, где стояла мебель, висели занавески, лежали и сидели мумифицированные трупы; и тут же, совсем рядом, прокатилось колесо разрушения и все превратило в пыль.
Войдя через ворота в узкий проход между двумя полуразрушенными стенами, Бен неосторожно наступил на кусок жести, поскользнулся и упал с грохотом. Тут же взлетела осветительная ракета, за ней другая, третья… Как загнанный зверь, он пытался скрыться в каком-нибудь темном углу, однако свет от ракет ослеплял его, и было чувство, будто он стоит беззащитный на открытой лестничной площадке…
Тут он увидел неширокую щель между стеной дома и перевернутым вагоном подземки и с трудом в нее втиснулся.
За спиной послышались шаги, теперь уже совсем рядом. — казалось, ему наступают на пятки.
Шаги загрохотали и впереди.
Снова он попытался уйти в сторону, нашел короткий крытый отрезок улицы, явно остаток какой-то галереи. Нырнул туда, но, к своему отчаянию, обнаружил, что оказался в тупике: другого выхода отсюда не было.
— Сдавайся! Поднимай руки и выходи! — прокричал усиленный мегафоном голос.
Бен лежал, не шевелясь, в углу. Тяжело дыша, выбившись из сил, он прижал руку к пронизываемой болью груди и вдруг услышал шуршание: записи! Он вскочил как ужаленный. Об этом не подумал никто, даже Джонатан. Если его сейчас схватят, бумаги будут доказательством его вины. Он вертел головой как дикий зверь, попавший в ловушку.
Куда спрятать записи, чтобы их не нашли?
Каменная кладка стены, сорванная оконная рама… Прямо перед ним — водоразборный кран.
Он опять услышал шаги. Они приближались.
— Стой! Буду стрелять! — заорал Бен, надеясь выиграть хотя бы несколько секунд.
Дрожащими руками он открутил от крана головку. Вытащил бумажные листки из нагрудного кармана, свернул их так, чтобы они занимали как можно меньше места. Втиснул под неплотно прилегающую прокладку и снова навинтил головку. Бросился через дорогу, надеясь скрыться в сумраке на другой стороне… Удар в плечо повалил его на мостовую, а потом он услышал три коротких щелчка.
В глазах у него потемнело. Он еще слышал, как приближаются шаги, но вдруг все замерло, и он очутился в мире без света, без звука, без земли под ногами. И все быстрее, быстрее стал падать в бездонную пустоту.
⠀⠀