С какой целью были написаны «Тимей» и «Критий»? Этим вопросом задавались уже античные комментаторы диалогов. Согласно тому, что утверждает Крантор, противники обвиняли Платона в том, что он не сам придумал устройство своего идеального государства, а будто бы списал его у египтян. «Философ отнесся к насмешкам настолько серьезно, что вложил в уста египтян эту историю об афинянах и жителях Атлантиды, как если бы сами египтяне поведали, будто афиняне жили некогда по законам подобного государства»[492]. Лонгин полагает, что Атлантида и ее война с Афинами — вымысел, на который Платон пошел для того, «чтобы увлечь слушателя и подготовить его таким образом к сухому стилю предстоящего изложения»[493].

Современные исследователи склонны подчеркивать философский контекст диалогов, отмечая, что, говоря о победе небольшой, но идеально управляемой общины над огромной державой, олицетворяющей разнообразные пороки, Платон продолжает развивать традиционный для него мотив социальной утопии, который звучит уже в «Менексене», где прославляется мужество и отвага афинян, в одиночку встретивших варваров у Марафона и обуздавших «всеазиатскую гордыню».

Для поздних диалогов Платона характерен перенос мифа в отдаленное прошлое, что придает его утопии исторический оттенок[494]. Сюжетная рамка «Тимея» и «Крития» полностью соответствует этой концепции. Оригинальным можно считать лишь раздвоение образа утопического государства; возможно, смысл рассказа о войне «Афин» с Атлантидой Платон видел в том, чтобы противопоставить идеальные Афины (то есть такие Афины, какими он хотел их видеть) Афинам империалистическим, или тем, какими они стали в реальности после греко-персидских войн[495]. Мысль о войне против могущественной империи могла зародиться в голове философа как отражение драматических событий Пелопоннесской войны, когда афиняне отправили огромный флот на запад, надеясь завоевать Сицилию (415 г. до н. э.). В этом походе можно увидеть зеркальное отражение той войны, которую атланты вели против средиземноморских народов, наступая в восточном направлении. Афинская экспедиция закончилась катастрофой, приведшей к крушению Афинской державы. Неудачей заканчивается и предприятие атлантов, за которым следует и гибель самой Атлантиды.

Некоторые фразы, которыми Платон описывает противостояние «афинян» и атлантов, находят прямые параллели у Фукидида в рассказе о Сицилийской экспедиции. Так, у Платона война происходит «между теми народами, которые обитали по ту сторону Геракловых столпов, и всеми теми, кто жил по сю сторону»[496]. Фукидид, со своей стороны, перечисляет многочисленные народы, жившие «по сю сторону Ионийского залива»[497], которые вместе с афинянами отправились на завоевание Сицилии. Возможно, упоминание Платоном Тиррении (Этрурии), до которой простерлись завоевания атлантов, было отражением сообщения Фукидида, что к афинянам присоединилась часть этрусков[498]. Наконец, в словах Платона о внезапной гибели всей воинской силы «афинян», которая была поглощена «разверзнувшейся землей»[499], опять просматривается аллюзия на итог Сицилийского похода: «Погибло, как говорится, все: и сухопутное войско, и флот, ничего не осталось, что бы не погибло[500].

Представляется неслучайным участие в обоих платоновских диалогах сиракузянина Гермокра-та. Хотя последний произносит всего несколько реплик, его присутствие многозначительно. Гермократ был душой обороны города от афинян; он же позаботился о том, чтобы разбитая под Сиракузами вражеская армия не смогла спастись, но вся целиком попала в руки победителей. Его появление среди персонажей диалогов — недвусмысленное напоминание афинянам о том, к чему может привести политика морской экспансии, как, находясь на вершине могущества, но предав забвению рассудительность и справедливость, можно оказаться на пороге гибели[501]. Это не только напоминание о губительных последствиях подобной доктрины, но одновременно и вполне очевидное ее осуждение[502].

Знаменитый спор между Афиной и Посейдоном за обладание Аттикой Платон решает по-своему: Афине он отдал Аттику, Посейдону — Атлантиду. Сталкивая два идеальных варианта государств, философ подводит читателя к мысли, что страна, вверенная попечению Афины, оказывается лучше страны, доставшейся в удел Посейдону. Но и допотопные Афины, и Атлантида суть две стороны одной медали — два возможных пути развития современных Платону Афин. Поражение атлантов недвусмысленно показывает, в пользу какого из вариантов Платон делает свой выбор.

Несомненно, что в «Тимее» и «Критии» Платон использовал возможность еще раз продекларировать свой взгляд на теорию государственного устройства, однако источники, которые он привлекал для написания этих диалогов, позволяют предположить, что сказание об Атлантиде не было «философией истории» в полном смысле слова. Скорее, Платон попытался создать пародию на историческое сочинение. И главным источником, из которого он черпал свой материал, стал труд Геродота, который он очень хорошо изучил и пропустил через мельницу своих идей. Трудно сказать, зачем Платон захотел облачиться в одежды Геродота. Желал ли он пародировать последнего, или же просто воспользовался его сведениями для создания своей альтернативной версии истории? Как бы то ни было, зависимость «Тимея» и «Крития» от «Истории» очевидна. Лексический анализ продемонстрировал, что в данном случае Платон использовал словарь, который отсутствует в других его произведениях и который он позаимствовал у Геродота[503].

Рассказ о войне «Афин» с Атлантидой Платон начинает с фразы, в которой звучит явная аллюзия на вступление Геродота к своему сочинению. У Платона Критий говорит Сократу, что в древности Афинами «были свершены великие и достойные удивления дела, которые были потом забыты по причине бега времени и гибели людей»[504]. Геродот же объясняет, что записал собранные им сведения, «чтобы прошедшие события с течением времени не пришли в забвение, и великие и удивления достойные деяния как эллинов, так и варваров не остались в безвестности»[505].

Есть основания полагать, что изначально Платон намеревался дать подробное изложение войны Атлантиды с «Афинами», ориентируясь на структуру труда Геродота как на образец. Вспомним, что Геродот, прежде чем перейти непосредственно к греко-персидским войнам, значительную часть «Истории» посвящает развернутому описанию тех стран и народов, которые вошли в состав Ахеменидской державы. Платон со всей определенностью заявляет, что в его рассказе будет «обстоятельно сказано по ходу изложения» о «многочисленных варварских племенах, а равно и о тех греческих народах», которые жили в ту отдаленную эпоху, когда происходила война[506]. Но «Критий», как известно, остался незаконченным, и замысел этот не был воплощен в жизнь.

Представляется неслучайным, что Платон так же, как и Геродот, отмечает непосредственную связь между египетским и афинским законодательством. Геродот сообщает об одном законе фараона Амасиса, который был якобы заимствован Солоном и введен в Афинах[507]. Платон по-своему переосмысливает эту деталь, встраивая ее в контекст своего рассказа: «Законы твоих предков, — говорит Солону саисский священник, — ты можешь представить себе по здешним: ты найдешь ныне в Египте множество установлений, принятых в те времена у вас […]»[508]. Далее жрец сообщает о сословной организации «Афин» и завершает этот исторический экскурс весьма интересным замечанием: «Добавь к этому, что снаряжены наши воины щитами и копьями, этот род вооружения был явлен богиней, и мы ввели его у себя первыми в Азии, как вы — первыми в ваших землях». Упоминания о подобных нововведениях в военном деле нет более ни в одном источнике, кроме «Истории» Геродота, утверждающего, что «даже щит и шлем эллины заимствовали из Египта»[509]. Понятно, что, описывая «Афины» — государство более древнее, чем Египет, — Платон не мог написать, что законы, как и оружие, были заимствованы «афинянами» от египтян, а не наоборот, однако источник, откуда он черпал свою информацию, очевиден.

Разговор Солона со жрецами саисского храма проходит по тем же лекалам, что и беседа Гекатея со жрецами в Фивах: как первый, так и второй рассказывают священникам о мифологических персонажах и говорят о количестве поколений, сменившихся с их времен»[510].

Идея удлинить греческую историю могла родиться у Платона также после его знакомства с трудом Геродота. В самом деле, геродотовские одиннадцать тысячелетий не должны были вызвать удивление у читателей Платона, поскольку греки были уверены в бесконечной древности египетской истории. Платон в этом отношении не был исключением. В «Законах» он, к примеру, сообщает, что в Египте есть «произведения живописи или ваяния», которым уже десять тысяч лет. При этом он подчеркивает, что слово μυριάς (мириада, десять тысяч), которое было у греков синонимом бесчисленности, он использует не для красного словца и действительно имеет в виду десять тысяч лет[511]. В то же время, согласно греческим представлениям, от Девкалионова потопа Платона отделяло около 1200 лет; о том же, что было до потопа, эллинам было практически ничего неизвестно. «О родословной отдельных богов, — пишет Геродот, — от века ли они существовали, и о том, какой образ имеет тот или иной бог, эллины кое-что узнали, так сказать, только со вчерашнего и с позавчерашнего дня. Ведь Гесиод и Гомер, по моему мнению, жили не раньше, как лет за 400 до меня. Они-то впервые и установили для эллинов родословную богов, дали имена и прозвища, разделили между ними почести и круг деятельности и описали их образы. Поэты, которые, как говорят, старше этих людей, по-моему, родились уже после них»[512].

Не строит никаких иллюзий относительно древности греческой истории и Фукидид. «По-видимому, страна, именуемая ныне Элладою, — размышляет он, — прочно заселена не с давних пор. Раньше происходили в ней переселения, и каждый народ легко покидал свою землю, будучи тесним каким-либо другим, всякий раз более многочисленным народом. Дело в том, что в отсутствие торговли и безопасных взаимных сношений как на суше, так и на море каждый возделывал свои поля лишь настолько, чтобы было на что жить; никто не имел избытка в средствах, не культивировал землю, потому что неизвестно было, когда нападет на него другой и, пользуясь беззащитностью его жилища, отнимет у него имущество; к тому же каждый рассчитывал, что везде можно будет добыть себе необходимое дневное пропитание. Вот почему все легко снимались с места, и вследствие этого же ни у кого не было ни больших сильных городов, ни вообще каких бы то ни было приспособлений для обороны»[513]. Фукидид восстанавливает далекое прошлое Эллады, полагаясь на чисто рационалистические построения, никакими конкретными данными он не располагает. Платон берет на себя смелость предоставить своему читателю такие сведения. История героического века была хорошо известна его соплеменникам, поэтому ему необходимо было перенестись вглубь времен.

Бесспорно, что в войне Атлантиды с «Афинами», которую так и не описал в деталях Платон, не могли не отразиться события греко-персидских войн, а точнее, наиболее яркого их эпизода — Марафонского сражения[514], восторженную оценку которого Платон, как отмечалось, уже дал в «Менексене». Нетрудно заметить, что канва рассказа в «Тимее» о нашествии атлантов в точности соответствует событиям греко-персидских войн. Наступление атлантов, их успехи и финальное поражение служат как бы зеркальным отражением вторжения в Элладу войск Ксеркса, описанного Геродотом. И в том, и в другом случае афиняне выступают в роли поборников общеэллинского дела, предводителями прочих греческих государств, сплотившихся перед лицом варварской угрозы. Геродот называет афинян «спасителями Эллады», и та же самая мысль звучит у Платона: «Тех, кто еще не был порабощен, оно спасло от угрозы рабства, — говорит Сонхис, — всех же остальных, сколько ни обитало нас по эту сторону Геракловых столпов, оно великодушно сделало свободными»[515].

Вспомним, как подробно описывает Геродот войско Ксеркса, перечисляя различные виды войск и вооружений и называя численность отдельных контингентов. Подобную же картину мы находим и в «Критии». Платон изображает армию атлантов столь же многочисленную, как и персидская, которая делится на отряды, имеющие свое особое вооружение. Некоторые цифры, приводимые в этой связи Платоном, очень близки тем, которые дает Геродот. Так, последний насчитывает в персидском войске 1207 кораблей, на которых было 241 000 воинов вместе с матросами. У Платона флот Атлантиды состоял из 1200 кораблей с 240 000 человек экипажа[516].

Что касается самого народа атлантов, то Платону даже не пришлось придумывать его, потому что о нем также повествует Геродот. Правда, атланты Геродота хотя и живут за Геракловыми столпами, но не на острове, а на африканском континенте. И тем не менее, представляется очевидным, что Платон не обошел вниманием это описание: геродотовские атланты обитают возле горы Атлас, которая имеет идеально круглую форму[517]; в этом видят[518] явное сходство с земляными и водными кольцами, «проведенными словно циркулем из середины острова и на равном расстоянии друг от друга»[519], которыми, как пишет Платон, Посейдон окружил холм, где он поселился вместе с Клейто.

«Экзотические» черты в облике столицы Атлантиды, несомненно, были позаимствованы у Геродота. Это, в частности, касается описания Экбатан — одной из столиц Персидской державы. «Крепостные стены, — пишет Геродот, — были построены так, что одно кольцо [стен] выдавалось над другим только на высоту бастиона. Местоположение города на холме благоприятствовало такому устройству [стен], однако местность была еще немного изменена искусственно. Всех колец стен было семь; внутри последнего кольца находятся царский дворец и сокровищница. Длина наибольшего кольца стен почти такая же, что и у кольцевой стены Афин. Бастионы первого кольца стен белые, второго — черные, третьего — желто-красные, четвертого — темно-синие, пятого — сандаракового цвета. Таким образом, бастионы всех этих пяти колец пестро окрашены. Что же до двух последних колец, то бастионы одного были посеребренные, а другого — позолоченные»[520]. У Платона, как указывалось выше, мы находим те же концентрические окружности стен, покрытых разноцветными металлами: медью, оловом и орихалком. А в самом центре острова был расположен храм Клейто и Посейдона, обнесенный золотой стеной.

В описании «сельской местности» Атлантиды также видны геродотовские реминисценции.

Геродот говорит о Египте как о равнине, покрытой густой сетью каналов[521]. Атлантида, хотя и окружена тянущимися до самого моря горами, представляет собой «ровную гладь»[522], покрытую сетью каналов. По Геродоту, Сесострис разделил египетскую землю на одинаковой величины квадратные участки и распределил их между всеми жителями страны[523]. Равнина Атлантиды также разделена на квадратные наделы[524].

Государственное устройство Атлантиды сильно напоминает египетское накануне объединения страны под властью Саисской династии. Атлантидой управлял «великий и достойный удивления союз» десяти царей. Они заключили между собой ряд соглашений, наиболее важное из которых состояло в том, что ни один из них не должен был поднимать оружия против другого и все обязаны были оказывать помощь, если бы кто-то в их владениях вознамерился бы ниспровергнуть царский род[525].

Аналогичный союз, правда, не десяти, а двенадцати царей мы находим и у Геродота. «Египтяне, — пишет он, — разделили весь Египет на двенадцать частей и поставили двенадцать царей. Эти цари породнились между собой путем браков и заключили договор [в том, чтобы] не свергать друг друга и не отнимать земли, но жить в дружбе»[526].