В предыдущей части книги мы попытались показать, что если признать проблему Атлантиды существующей, то будет очень сложно (практически невозможно) выработать какой-то единый подход к ее решению. Пусть среди предложенных гипотез лишь немногие достойны внимания, но каждая из них имеет свои сильные и слабые стороны и в той или иной степени переплетается с остальными. Мы не ставили перед собой задачи рассказать обо всех точках зрения, высказанных по поводу существования Атлантиды: воплотить в жизнь подобную идею можно только в рамках отдельного труда, посвященного исключительно историографии вопроса. Свое внимание мы остановили только на тех гипотезах, которые показались нам наиболее интересными и лучше всего отражающими масштаб заинтересовавшего нас сюжета. Сейчас же мы хотим вернуться к первоисточнику — «Тимею» и «Критию» и для начала выяснить кто мог быть автором истории о загадочном острове.
Здесь может быть предложено два варианта ответа: либо сказание имеет египетские корни, либо от начала и до конца оно было придумано самим Платоном. Чтобы определить, существовала ли связь Атлантиды с Египтом, нам предстоит проанализировать каждое звено в гипотетической информационно-передаточной цепи, по которой сказание могло дойти до Платона.
Вспомним еще раз то, что нам известно по данному поводу и о чем уже говорилось выше: Солон услышал об Атлантиде от Сонхиса — жреца храма богини Нейт в Саисе; вернувшись в Афины, он рассказал обо всем мальчику Критию, который уже девяностолетним стариком познакомил с Атлантидой своего десятилетнего внука, тоже Крития. Далее, как мы можем предположить, после смерти последнего Платон, который приходился ему то ли внучатым племянником, то ли просто племянником, унаследовал оставшийся архив, в том числе и какие-то записи Солона, касавшиеся Атлантиды. В этой цепи отсутствует одно (как минимум) звено: имеется в виду тот безвестный египетский писец, живший в «допотопные» времена, когда Атлантида еще существовала, ставший свидетелем погубившего ее катаклизма и первым сочинивший рассказ, который (несомненно, претерпев разнообразные трансформации) лег в основу дошедшей до нас истории.
Начнем наш разбор с самого важного, как представляется, звена — с Солона, благодаря которому об Атлантиде стало известно в Элладе. Как полагают Галанопулос и Бэкон, вернувшись на родину, Солон составил «письменный отчет» обо всем услышанном им в саисском храме, однако не смог завершить его из-за политических волнений, начавшихся в Афинах. Надежность и точность «отчета» атлантологи не подвергают сомнению: «Любая ошибка или неувязка в нем возникли, так сказать, в «досолоновскую эпоху: либо в самих египетских записях, либо при переписке их»[390].
Подобное утверждение звучит весьма неубедительно. Египет был первой страной, которую, согласно преданию, посетил афинский законодатель, а все его путешествие продолжалось 10 лет. То есть, по мысли Галанопулоса и Бэкона, Солон приступил к своей работе спустя очень продолжительное время, и полагаться на точность и полноту в его «отчете» не следовало бы уже исходя из одной этой причины.
Как полагают Галанополос и Бэкон, Солон посетил Египет в 600-х гг. до н. э.[391] Смуты в Афинах, финалом которых стал захват власти Писистратом (ок. 602–527 г. до н. э.), имели место только в 560 г. до н. э. Невольно возникает вопрос: каким же авторы представляют себе объем этого «отчета», если на написание его Солону не хватило нескольких десятков лет? Даже если Солон вернулся на родину в 560 г. до н. э. (то есть незадолго до своей смерти), то вряд ли ему потребовалось бы много времени, чтобы записать те несколько условных страниц воспоминаний, которые, будучи дополнены философскими построениями Платона, послужили основой для «Тимея» и «Крития».
Все эти рассуждения об «отчете» в действительности не имеют под собой никакой источниковой базы и порождены желанием исследователей убедить своего читателя в том, что история Атлантиды — несомненный исторический факт. Для этого даже не понадобилось ничего придумывать. О том, что Солон после возвращения из путешествия начал работу над сочинением о войне афинян с атлантами, сообщает не только Платон, но и Плутарх (возможно, почерпнув информацию об этом у самого Платона). Только вот в планы Солона входило не написание «отчета», а создание полноценной поэмы. Поэтический труд — занятие, требующее куда больше времени и вдохновения, чем скупой прозаический текст; здесь больше важна форма, чем содержание; поэтому нет ничего удивительного, что работа затянулась, и при этом необязательно из-за недостатка времени, а просто из-за утраты интереса к предмету: как передает Плутарх, Солон оставил начатое дело не «из-за смут и прочих бед, которые встретили его по возвращении на родину», а потому, что его испугал масштаб задуманного: «свободного времени у него было очень много»[392].
Тот факт, что Солон позиционировал себя не историком, а поэтом, позволяет с уверенностью утверждать, что творил он так, как это было свойственно всем эллинским поэтам: «с прикрасами и преувеличениями»[393]. Даже если мы допустим, что, будучи в Египте, Солон сделал какие-то заметки, надеясь воспользоваться ими при создании поэмы, это ничего не меняет и не делает предполагаемый текст последней более историчным.
Вообще сама идея о поэме (или каком-то связном письменном рассказе) Солона — это не более чем предположение, основанное на косвенных данных. И утверждение, что Критий-младший «читал и перечитывал эти записи» необходимо лишь для того, чтобы создать впечатление, что, вопреки ясным указаниям Платона, его персонаж (Критий-младший) имеет в виду не рассказ по памяти, в котором многое может быть перепутано, а подлинное историческое предание, восходящее «к записям едва ли не современников»[394].
Можно предположить, что Солон наметил лишь план своего будущего сочинения, а затем отказался от самой идеи поэмы еще до того, как написал хотя бы один стих. Поэтому Плутарх и сравнивает рассказ об Атлантиде с почвой прекрасного запущенного поля, на котором Платон возводит великолепные строения. В самом деле, у нас нет ни одного достоверного свидетельства, подтверждающего факт существования поэмы Солона: хотя его стихи были популярны в Афинах, из «Тимея» следует, что сказание об Атлантиде во времена Сократа было там неизвестно (и в этом отношении Платон не мог обманывать своих современников). Если же текст поэмы все-таки существовал, то тогда сразу возникает вопрос: почему Платон (или сам Критий) не опубликовал его?
В любом случае поэма (хотя бы в виде плана) Солона с гораздо большей степенью вероятности могла быть источником, подсказавшим Платону сюжет для его диалогов, чем гипотетический подробный «отчет». Что же касается черновых материалов (переводов личных имен и географических названий), то сомнительно, что что-то из них сохранилось: ведь сами по себе эти записи ничего не могли рассказать человеку, не посвященному в их тайну.
Итак, вопреки уверенным заявлениям Галанопулоса и Бэкона, у нас нет никаких оснований полагаться на то, что «Тимей» и «Критий» с большей степенью достоверности, чем «Илиада», отражают реальные события. Даже, согласно версии Платона (если мы будем считать, что вся эта часть его повествования в общих чертах правдива), первоначальный египетский рассказ мог быть сильно искажен иногда неумышленно, а иногда и с умыслом[395], к тому же он должен был неизбежно содержать лакуны, заполнять которые Платон мог только опираясь на свою фантазию. Тот факт, что философ весьма творчески подошел к привезенному Солоном сказанию, был отмечен уже Плутархом: «Платон ревностно старался разработать до конца и разукрасить рассказ об Атлантиде […]. Он воздвиг вокруг начала обширное преддверие, ограды, дворы — такие, каких никогда не бывало ни у одного исторического рассказа, мифического сказания, поэтического произведения»[396]. Другими словами, рассказ об Атлантиде, с которым познакомил нас Платон, вероятно, не сильно напоминал тот вариант повествования, который мог гипотетически оставить после себя Солон.