Военный коммунизм являет собой большой и последовательно формировавшийся, безоглядно и ускоренно внедрявшийся в конце 1917–1921 гг. в целях перехода общества к социализму комплекс мер социально-экономического, политического и идеологического характера. Термин вошел в политический лексикон с подачи революционера и ученого А. А. Богданова в начале 1920-х гг. Под ним подразумевали насильственное и форсированное уничтожение частной собственности и товарно-рыночных отношений, ликвидацию эксплуататорских классов[3]. Имелось в виду и всестороннее наращивание государственного руководящего начала в жизни социума.

С восторгом отозвался об указанном комплексе мероприятий видный большевик Л. Н. Крицман, назвав время ускоренного проведения данных мер в жизнь «героическим периодом великой русской революции». Доктринеры такого типа (как Крицман) считали коммунизмом насильственное изъятие урожая у крестьян, внедрение полу-рабовладельческой трудовой повинности, всеобщее огосударствление обмена. При всем том масштабное вмешательство власти в жизнь общества и каждого его члена благословлялось наукой, «единственно верной» формационной теорией. Тотальное государственное регулирование преподносилось как естественный результат марксистски обоснованной исторической эволюции. Можно сказать, история руками коммунистов поставила масштабный эксперимент по выяснению возможности создания централизованного механизма управления обществом. Испытания на «российском полигоне» закончились неудачей. Однако полученные результаты человечество с успехом использовало, выработав процедуры сочетания свободного рынка и широкого администрирования.

К XX веку русская марксистская утопия выросла на основе продолжительной исторической революционно-ригористической традиции. Фактически Ленин и его сподвижники стали продолжателями дела Емельяна Пугачева, в отличие от последнего сумевшими получить образование и освоить крайне привлекательную для дилетантов научную марксистскую догматику. Пугачевы с университетскими дипломами выступили мощной разрушительной силой. Принявшись за осуществление силовыми методами вековой человеческой мечты о всеобщем равенстве, они неизменно утверждали на практике одно и то же — деспотизм.

В историографии выявились четыре основных подхода к осмыслению темы предпосылок «военного коммунизма». Первый из них: военно-коммунистическая политика представлялась в значительной мере вынужденной и сугубо временной, рассчитанной исключительно на преодоление суровых обстоятельств гражданской войны[4]. Второй: «военный коммунизм» был стратегически и идеологически выверенным комплексом мероприятий по ускоренному переходу к коммунистическому производству и распределению. Третий (его придерживается большинство, но не автор данного труда): в военно-коммунистической политике сочетались и вынужденная войнами — Первой мировой и Гражданской — необходимость, и доктринальные основы. Наконец, некоторые ученые видят в основании изучаемой политики материальные интересы нового коммунистического чиновничьего аппарата; ими приводятся данные о росте численности бюрократов в стране в 1913–1920 гг. с 0,5 % млн до 4 млн чел.[5] Сам В. И. Ленин в январе 1919 г. писал историку Н. А. Рожкову: «Аппарат стал уже гигантским — кое-где чрезмерным»[6].

Автор этой работы не относит временные трудности, переживавшиеся Россией перед приходом к власти большевиков, к объективным факторам радикальной экстремизации внутреннего курса. Теодицея, доктрина, утопия определяли действительность, а не наоборот. Большевизация социальной реальности не была вынужденной трагическими обстоятельствами. Если 1917 г. — это катастрофа, то 1921 г. — это катастрофа в тысячной степени, несовместимая с существованием общества; такого быть не могло. Точка отсчета выбрана неправильно.

На практике не так уж плохо обстояли дела в стране и не обнаруживалось объективных причин для перехода к леворадикальной диктатуре самого экстремистского толка. С августа 1917 г. по карточкам выдавался вот такой продовольственный паек: 1,5 фунта хлеба в день, 2,5 фунта сахара, 0,5 фунта крупы, 1,5 фунта жиров, 2 фунта мяса и т. д. в месяц. Это была сказочная норма по сравнению с послеоктябрьской действительностью. Однако большевики, развернувшие мощную информационную кампанию по выявлению изъянов в любых действиях Временного правительства, сумели сам факт введения карточек представить неопровержимым доказательством приближения голодной революции. Не только современники, но и писавшие через десятилетия историки им верили.

Воспользовавшись доверчивостью и политической наивностью граждан, демагоги и доктринеры стали правителями. Вот это стало катастрофой. Результаты работы новых правителей в юмористической форме характеризовал осенью 1920 г. один журнал, поместив объявление: «Продается изящная карманная коробочка для хранения месячного продовольственного пайка». «Достижения» советской инфляции это же периодическое издание отразило в шутливом объявлении: «Ново! Удобно! Поместительная тачка с небольшим мотором для перевозки денег»[7]. Парадоксально, что сами большевистские деятели, поспособствовавшие разрушению экономики отечества во имя реализации доктрины всеобщего равенства, далеко не всегда в повседневной жизни следовали принципам эгалитаризма. Разъезжая по голодной России, они перевозили в своих персональных вагонах ящики вина, окорока, белую муку, всевозможные закуски. Неслучайно Л. Мартов в письме меньшевику С. Д. Щупаку «порядочно отделал» большевистских шефов Л. Б. Каменева, А. И. Рыкова, М. П. Томского, А. Г. Шляпникова, К. Б. Радека и др. за то, что они питались несоразмерно своим пайкам. Конечно, далеко не все новые правители были фарисеями. В том же письме похвалу за скромность получили Н. И. Бухарин, Г. В. Чичерин, А. И. Балабанова[8].

Время 1917–1921 гг. представляется целостным периодом. Его «экспериментальное» содержание определялось доктринерской направленностью практики той элиты, которая пришла к власти в ходе Октябрьского переворота. Очень откровенно по этому поводу высказался В. И. Ленин; он говорил: «Когда решался вопрос о взятии власти, мы не сомневались, что нам придется экспериментировать, делать опыт». Примечательную фразу произнес ночью с 25 на 26 октября 1917 г. заместитель председателя Военно-революционного комитета В. А. Антонов-Овсеенко. Лично арестовав членов Временного правительства, он привел их в Петропавловскую крепость и уже здесь — разгоряченный и возбужденный — объявил свою самую заветную мечту: «Да, это будет интересный социальный опыт!» — высказался Антонов-Овсеенко о перспективе социалистического строительства[9]. Его устами говорил весь большевистский авангард.