Со времени заключения союза между ЛЕФом и МАПП Маяковский стал посещать наши конференции и совещания.

Этой понятно. Актив МАПП состоял из членов наших литературных кружков. Среди них было много молодых рабочих, политически передовых, сознательных и очень восприимчивых к поэзии. То же следует сказать и о пленумах РАПП, на которые писатели-рапповцы съезжались со всей России.

Тогда верхнюю одежду на вешалку не сдавали, и мне запомнился Маяковский в пальто, с папиросой в углу рта, — он стоит в дверях зала, выражение лица непроницаемо-серьезное. Иногда он садится неподалеку от дверей, чтобы легче было уйти.

Маяковский часто выступал перед нашей аудиторией. В полном собрании сочинений напечатаны некоторые — далеко не все — его выступления, и мне нет нужды их здесь пересказывать. Он до хрипоты, до бешенства спорил с конструктивистами, с которыми МАПП несколько позже также заключила союз. Он подвергал критике своего друга Мейерхольда, дав замечательный анализ двух сторон — революционной и реакционной — в развитии этого большого деятеля советского театра. Маяковский постоянно критиковал нас, но всегда изнутри пролетарской литературы. Он говорил нашим поэтам: «Тянетесь в хвосте! Повторяете «Кузницу»!»

Оглядываясь сейчас в прошлое, я должен сказать, что Маяковский старался установить возможно более тесные, дружеские отношения с журналом «На литературном посту». Он негодовал, когда там печатались, с его точки зрения, неправильные статьи, приходил в редакцию, стучал палкой и произносил громовые слова.

Бывало, что он приходил в редакцию «На литературном посту» или «Октября» и прочитывал свое последнее стихотворение. Но не только свое, — он прочел нам одно из стихотворений Михаила Светлова. И всегда очень серьезно выслушивал то, что мы говорили.

Да и в редакции «На литературном посту», вопреки тому, что позднее говорилось и писалось, к нему относились дружески.

Вот в насквозь прокуренной и потому кажущейся особенно наэлектризованной атмосфере редакции рождается очередная тема будущей карикатуры Кукрыниксов.

Архангельский, постоянный сотрудник редакции, поэт-сатирик и знаменитый пародист, не поднимая глаз, бормочет своими тонко вырисованными, иронического склада губами последнее стихотворение поэта из группы «Перевал»:

Архангельский тут же забавно и не совсем прилично переиначивает эту строфу, вызывая взрыв хохота и одобрения: очередная тема карикатуры Кукрыниксов найдена! Сам Архангельский не смеется, он даже глаз не поднимает, но смех присутствует в самом складе его выразительного «арлекинского» лица.

Но вот в комнату вошел Маяковский, и Архангельский сразу вскакивает навстречу любимому поэту. Неприветливое, с болезненно серой кожей, лицо Архангельского вдруг словно освещается его необыкновенной синевы глазами, восторженными, восхищенными.

Они мне такими и запомнились. Это было в конце двадцатых годов, я приехал из Ленинграда и шел в редакцию «На литературном посту». Они встретились мне в воротах. Маяковский казался особенно массивным. Он ступал так крепко, что казалось, оставлял следы своей огромной ступни на булыжниках, которыми тогда был вымощен въезд во двор Дома Герцена. Архангельский шел рядом, заглядывая ему в лицо и самозабвенно улыбаясь. В этом преклонении отсутствовало всякое подобострастие, в нем выражалось лишь прекрасное и чистое восхищение. Он что-то рассказывал, верно забавное, и Маяковский усмехался, слушая его.

До переезда в Ленинград я состоял в руководстве МАПП, был членом бюро, которое отвечало за всю работу нашей организации. Когда Маяковский возвращался после своих поездок по Советскому Союзу, он всегда привозил интересные материалы о том, что делается на местах. Эти материалы он приносил в МАПП или в редакцию «На литературном посту».

Я очень хорошо помню, как он рассказывал о Ростове и тут же давал характеристику Бусыгину, Кану, Серебрянскому — писателям-рапповцам, которые работали в Ростове. И часто он говорил: «Ведь у нас с вами союз…» — как бы поясняя этим, почему по приезде в Ростов он считал нужным встречаться с нашими товарищами, критиковать их стихи, оказывать непосредственную помощь в творчестве.

Союз с нами был для него важнейшим и принципиальным делом, он выражал основное направление его развития.

Случалось, что в ресторане Дома Герцена он подойдет к столику, пошутит мягко, ласково, потом вдруг, словно вспомнив, разгневанно скажет о какой-нибудь статье из «На литературном посту», с его точки зрения неправильной, даст хлесткую характеристику ее автору — и вдруг тут же, опять круто, перейдет к мягкости, к приветливому, товарищескому тону. Впрочем, этот товарищеский тон имел много оттенков.

Как-то раз я прошел позади Маяковского в то время, когда он, играя на биллиарде, только нацелился кием на шар. Он оглянулся и сказал сердито:

— Слушайте, Либединский, что вы тут мешаетесь? Здесь не литература!

С биллиардом у меня связано и другое забавное воспоминание о Маяковском. Это было в Ленинграде. Я сидел с Фадеевым в ресторане Европейской гостиницы. Вдруг из биллиардной вышел до крайности возмущенный режиссер Барнет, а за ним ухмыляющийся Маяковский. Барнет, обращаясь чуть ли не ко всем, кто находился в ресторане, возмущенно сказал:

— Товарищи, да что же это такое?!

Маяковский в это время, посмеиваясь, сел за столик. Потом подошел Барнет, — я с ним даже знаком не был, но он обратился к Фадееву и ко мне:

— Мы уговорились с Маяковским: кто проиграет, тот будет лазить под биллиард. Я лазил несколько раз, а когда Маяковский проиграл, он говорит вдруг: «А вот я не полезу!»

— Вольно вам было лазить! — посмеиваясь, ответил Маяковский.

Весь тот вечер просидел он с нами.

Вступление Маяковского в МАПП было, конечно, вызвано не столько добродетелями МАПП, сколько направлением развития самого Маяковского. Мне нет необходимости напоминать здесь о громадном и всегда благотворном влиянии, которое творчество Маяковского и его опыт оказали на развитие советской поэзии. Об этом в советской литературной науке сказано достаточно.

Но, вспоминая о своих отношениях с Маяковским, которые не носили отпечатка личной близости, а имели скорее характер общественный, я вспоминаю наши споры по вопросу о путях развития советской художественной прозы, — о взглядах ЛЕФа на этот вопрос обычно умалчивается. А между тем мне именно об этом хотелось бы напомнить.

Я не исследователь литературы и не берусь систематически излагать и подвергать критике всю систему взглядов ЛЕФа и «Нового ЛЕФа» на задачи советской художественной прозы, коснусь лишь того конфликта РАПП и ЛЕФа, который мне не случайно запомнился, — этот конфликт освещает позиции обеих наших групп. Речь пойдет об оценке «Разгрома» Фадеева.

Читатели нового поколения, которые изучали «Разгром» еще на школьной скамье, с недоумением спросят: какие могли быть споры по вопросу о «Разгроме»? Однако было время, когда «Разгром» вызывал споры. Вскоре после выхода романа в журнале «Новый ЛЕФ» появилась статья О. М. Брика, которая называлась «Разгром Фадеева». Слово «Разгром» было напечатано без кавычек, чтобы подчеркнуть начисто отрицательную в отношении этого романа позицию автора статьи. Статья была уничтожающей не только по отношению к «Разгрому» — в ней отрицалось все тогда еще только складывающееся направление литературы, к которому «Разгром» принадлежал.

«Новый ЛЕФ» высказывался в этой статье и в некоторых других статьях против литературного вымысла, против соединения в художественном образе литературного героя многих черт, принадлежащих в жизни различным людям, различным явлениям. Речь шла не только об изображении человека, но также и любого общественного явления — в данном случае партизанского отряда. Нет нужды выдумывать отряд, надо изображать то, что дает сама действительность, — примерно так говорилось тогда на страницах «Нового ЛЕФа».

«Чапаев» объявлялся с этих позиций произведением, стоящим на правильном пути, «Разгром» скидывался со счетов. Все это было выражено прямо и резко, не менее прямыми и резкими были возражения против этой статьи на страницах подавляющего большинства органов советской печати. Высказывания «Нового ЛЕФа» по этому вопросу обедняли и сужали возможности художественного обобщения и типизации в советской литературе и сводили ее задачи к пресловутой фактографии. Но, оглядываясь в прошлое, я вижу, что при всей неправильности лефовских взглядов по этому вопросу этот спор не имел таких глубоких политических корней, как разногласия с некоторыми троцкиствующими литераторами, как наши тогдашние разногласия с представителями новобуржуазной литературы или кулацкой поэзии. Уже одно то, что в споре с нами лефовцы «Разгрому» противопоставляли «Чапаева», свидетельствовало, что это был спор внутри советской литературы.

С 1925 года, примерно с появления фадеевского «Разгрома» и до прихода Маяковского в РАПП, Маяковский, с одной стороны, и мы, рапповцы, с другой, были заняты развитием и разработкой творческих тенденций, которые казались нам противоположными. Мы не понимали друг друга. Маяковский, трибуной которого стала «Комсомольская правда», совершенно не понимал нашего интереса к реалистическому изображению психологии советского человека и отрицал эту задачу начисто. А для нас это было необходимым этапом развития. Нам — об этом мы впоследствии не раз вспоминали с Фадеевым — агитационные стихи Маяковского казались однодневками, которые, исполнив свою непосредственную политическую задачу, тут же умрут. А между тем его стихи этого периода живут, и мы, конечно, были неправы, а Маяковский прав.

Нам казалось тогда, что Маяковский, подчеркивая в пьесе «Клоп» «проблему разоблачения сегодняшнего мещанства», преувеличивал и что с мещанством навсегда покончено. Теперь видно, что в этом вопросе мы были неправы, а прав был Маяковский!

Наши два литературных направления в то время казались нам абсолютно исключающими друг друга и враждебными. Но в дальнейшем, когда в ходе развития советской литературы все действительно политически враждебное и художественно уродливое было нашими совместными усилиями отброшено, они стали представлять собой различные стороны растущей и развивающейся советской литературы.

Борьба, которую всякий мало-мальски значительный писатель вел в те годы за то своеобразное и неповторимое, что именно он или его направление приносило в литературу, борьба, порою сопровождавшаяся субъективным неприятием того положительного, что приносил в литературу ближайший сосед, в сильной степени усложняла общий ход классовой борьбы, которая происходила в литературе того времени.

Но время молодых споров с ближайшими соседями прошло, пришло время понимания законов преемственности и традиции, понимания того, что без критики со стороны твоего современника и ближайшего соседа и художника-антагониста ты бы сам не мог расти и развиваться.

Если же мы вспомним о личных отношениях Фадеева и Маяковского, то они, при наличии серьезных творческих разногласий, были исполнены товарищеской приязни. Мне неоднократно приходилось присутствовать при долгих спорах, когда Маяковский попрекал нас психологизмом, а мы его — сведением задачи искусства к агитке и плакату. Скептики могут не поверить, что при резкости этих споров могли сохраняться товарищеские отношения. Но вот исторический факт, достоверность которого могут засвидетельствовать некоторые товарищи: когда Маяковский в 1929 году решал для себя вопрос о вступлении в РАПП, он хотел предварительно по этому поводу посоветоваться с А. Фадеевым и не сделал это только потому, что Фадеева тогда не было в Москве.

Вступление Маяковского в РАПП произошло не потому, что РАПП к этому времени стала особенно хороша, — наоборот, РАПП именно в это время стала перерождаться в организацию бюрократическую, группа «На литературном посту» пыталась навязать всему пролетарскому писательскому движению свои, порою незрелые и во многом ошибочные взгляды.

Вступление Маяковского в РАПП произошло вопреки всему этому, оно было обусловлено внутренней эволюцией большого поэта, тем, что он, едва ли не первый в советской литературе, осознал процесс складывающегося единства всей советской, уже по-социалистически перестраивающейся литературы.

Для Маяковского вступление в РАПП было, так же как в свое время заключение союза с МАПП, важнейшим шагом политического и художественного развития. Он шел в РАПП, чтобы соединиться с нами, писателями, которые при самых существенных разногласиях были ему наиболее близки.

В феврале 1930 года я приехал на открытие конференции МАПП. В дверях зала меня встретил В. А. Сутырин, член секретариата РАПП, видный литературный критик. Вид у него был несколько растерянный.

— Мне надо посоветоваться с тобой по одному вопросу, — сказал он. — Знаешь, пришел Маяковский и говорит, что он сейчас выступит и заявит о своем вступлении в МАПП. Я ему сказал, что должен посоветоваться с кем-нибудь из своих товарищей — с Фадеевым или с Либединским…

— О чем же тут советоваться? — спросил я, хотя сам был несколько озадачен. Вступление Маяковского в МАПП меня обрадовало, но и для меня также было совершенно неожиданным.

Маяковский сидел на подоконнике. Я подошел, пожал ему руку. С некоторой растерянностью, но от души произносил я какие-то не очень содержательные фразы, выражавшие мое удовлетворение по поводу того, что будем работать вместе. Он ответил что-то в своей манере, очень кратко, в духе его обычного ровно-дружеского со мной обращения.

Маяковский пошел на сцену, я последовал за ним, но не вошел на сцену, а вернулся в зрительный зал, где сел в первом ряду. Маяковский уже высился над залом, «Во весь голос» гремело над аудиторией.

На конференции присутствовало около сотни делегатов; в большинстве это были рабочие-кружковцы, молодые поэты — аудитория, которая всегда понимала и ценила Маяковского. Аплодисменты, которые раздались после прочтения поэмы, были действительно громовыми.

Приход Маяковского в ряды пролетарской писательской организации был воспринят тогдашним руководством МАПП и РАПП с некоторой растерянностью; мы словно опасались, как бы не пострадала наша утлая посудинка от того, что на нее вступил такой слон. Ведь его даже не ввели в руководство РАПП, а выбрать Маяковского в правление РАПП следовало бы на этой же конференции.

Вступление Маяковского в РАПП и его самоубийство слишком близки во времени, чтобы мы могли снять с себя ответственность за эту страшную и подлинно ничем не возместимую утрату. Маяковский покончил жизнь самоубийством в расцвете своего огромного таланта. Его старые друзья не вошли вместе с ним в РАПП, а мы, рапповцы, не сумели окружить его дружбой и вниманием, которых он заслуживал, — это-то, очевидно, и создало у него ощущение одиночества, а ведь именно это ощущение он переносил особенно трагически.

Период с февраля по апрель 1930 года я не был в Москве, но знаю, что Маяковского за это время «прорабатывали» на секретариате РАПП и делали это мелочно и назидательно — драматургия Маяковского явно не втискивалась в рамки рапповских догм.

Со времени заключения союза с МАПП в 1923 году и до вступления в РАПП в 1930 году Маяковский шел и вел своих друзей на сближение с нами, шел прямым и честным путем, и то, что налитпостовское руководство РАПП этого принципиального развития Маяковского не поняло, было одним из симптомов вырождения РАПП, достаточным свидетельством, что подходило время, когда эта явно изжившая себя организация должна была быть ликвидирована.

Но когда некоторые товарищи, особенно старые друзья Маяковского, говорят, что рапповцы «затравили» великого поэта революции, мне это и сейчас кажется просто смешным: ведь я-то знаю и помню, что многие из этих друзей Маяковского сами едва ли не бойкотировали его за вступление в РАПП. Стоило ли из-за групповых споров нарушать недвусмысленную просьбу покойного поэта:

«В том, что умираю, не вините никого и, пожалуйста, не сплетничайте. Покойник этого ужасно не любил…»

И далее:

«Товарищи Рапповцы, не считайте меня малодушным. Серьезно — ничего не поделаешь».

Маяковский предвидел все, что последует после его смерти: и поиски виновных, и сплетни, и даже то, что мы, рапповцы, будем говорить о его малодушии.

В. Б. Шкловский, написав, что «раппы» в день похорон Маяковского сидели по домам, был неправ. Мы пришли к гробу Маяковского и простились с ним, я был в составе комиссии по организации похорон поэта. Но, понятно, мы не одобряли его поступка, и если бы могли, вынесли бы ему «выговор», — на выговор, кстати, и походил некролог секретариата РАПП, опубликованный в «Известиях» от 16 апреля 1930 года; назидательность и узкая догматичность этого «документа» была бы комична, если бы не трагические обстоятельства, этот некролог вызвавшие.

Настали грозные дни Великой Отечественной войны. В составе одной из рот Краснопресненской дивизии народного ополчения, вышедшей из Москвы на запад, я встретился с Петром Васильевым Незнамовым. И каждый раз, когда я видел его, я вспоминал, что этот ополченец в нашем серо-голубоватом обмундировании тех дней, очень ладно охватывавшем его худощавую фигуру, работал под руководством Маяковского и был дружен с ним. Мне и приятно было это воспоминание, и становилось печально, что Маяковского нет в нашем строю.

Петр Васильевич шел впереди меня на один-два ряда… Я был редактором боевого листка, а Незнамов — одним из самых деятельных и полезных сотрудников его. Бывало, передашь ему через ряды: «Петр Васильевич, сегодня к дневке нужен стишок!» — он обернется, кивнет головой, — что-то живо и быстро блеснет в его забавных глазах. И потом уже видно, как шевелятся его губы и под лад марша, выровненные маршем, слагаются боевые стихи, приподнятые, патриотические и крепко скованные.

И мне кажется, если бы Владимир Владимирович мог увидеть его в этот момент, он остался бы им доволен.

П. В. Незнамов погиб смертью храбрых в октябрьских боях на дальних подступах к Москве, воин и поэт, друг и ученик Маяковского.