Сейчас, спустя два месяца после мучительной лекции о феномене трендов на примере моей матери, профессор Робертсон оглядывает меня с искренним сожалением.

– ккензи, как ты справляешься?

Не с чем справляться, хочу я ответить ему, но тогда профессор сочтет меня бессердечной.

– Со мной все в порядке.

– Я понимаю, что тебе тяжело, Маккензи. Она ведь всегда была в центре внимания, и ты вместе с ней.

– Вы ее не знали, профессор. Она была…

Мама была слишком грандиозной, чтобы находиться рядом. Слишком крутой для этого мира. Резала острей ножа. Могла заставить человека чувствовать себя по-настоящему нужным. Или же куском дерьма. Это она умела. Знала, как обращаться с людьми. Когда она входила в комнату, все взгляды устремлялись на нее.

Я вздыхаю, вспоминая маму и безразличное выражение ее лица, которое она так часто демонстрировала дома.

– Мы не были близки, – говорю вместо этого.

– Ясно. – Профессор сочувственно вглядывается в мое лицо.

– Теперь, когда ее нет… все кажется пустым.

– Ты ходишь к психотерапевту?

Закатываю глаза.

– Я что, единственный человек на свете, потерявший близкого?

– Нет, конечно, нет. Семья помогает тебе справляться?

Семья, ну да. Про нашу семью ему точно лучше не знать.

Поправляю на плече ремень сумки, намекая, что хотела бы уйти. Как ни странно, профессор Робертсон – единственный из преподавателей, кто выглядит искренне обеспокоенным. Остальные если и спрашивают, то исключительно с целью подольститься.

– Как ты себя чувствуешь? Прошла обследования?

Надо было догадаться, к чему он клонит.

У меня – как будто того случая с мамиными книгами было недостаточно – начался припадок на его лекции три недели назад, и я попала в университетский медкабинет. Меня отправили к специалисту; неудивительно, что мои родители, нисколько мной не интересовавшиеся, не удосужились проверить медицинские счета или спросить, зачем я ходила к врачу.

Мне бы следовало держать рот на замке, но когда профессор Робертсон через неделю спросил про мое здоровье, я рассказала ему, что выяснили врачи. Теперь всякий раз, интересуясь, как я себя чувствую, он становится таким печальным, будто я вот-вот отдам концы.

Саре я тоже сказала. Она, в отличие от профессора, смотрит на меня теперь как на экзотическую тварь – всего лишь потому, что у меня наследственное заболевание, от которого надо принимать таблетки. А маме с папой я так и не сообщила. Как-то не представился случай.

Кому-то покажется странным, что чужие люди знают о моих проблемах со здоровьем больше, чем родители. В психологии для этого существует термин – дисфункциональная семья.

Сей факт удваивает жалость профессора ко мне. Я вижу это по его лицу. Он глядит на меня так внимательно, словно горе должно как-то проявляться внешне. Ну, например, заплаканные глаза, или поникшие уголки губ, или дрожащий подбородок.

– Я в порядке, профессор, – говорю ему, пытаясь сдержать раздражение. – Знаете, что мне помогает? Когда люди постоянно не напоминают о моей потере.

Он пристыженно кивает.

– Я понимаю и приношу извинения.

Мне тоже становится стыдно, и я слабо улыбаюсь.

– Если когда-нибудь захочешь поговорить, я к твоим услугам, – говорит он и отталкивается от стола, давая понять, что разговор окончен.

Слава богу!

Он не единственный «обеспокоен моим состоянием», другие профессора тоже. Кто-то со мной преувеличенно вежлив. Кто-то, наоборот, считает, что мне уделяют слишком много внимания, и ненавидит меня просто за то, что моя мать – знаменитость.

Сейчас мне больше всего хочется съесть бургер, запить газировкой и вернуться к писательству, которое я временно забросила после маминой смерти. Я останавливаюсь у ближайшей бургерной и делаю заказ навынос. Через пятнадцать минут уже подхожу к двухэтажному многоквартирному дому, поделенному на двадцать студий, которые сдаются в аренду студентам.

У меня есть машина, но я пользуюсь ею в основном чтобы ездить домой на выходные и навещать Эй Джея, живущего от меня в десяти минутах езды. Папа спрашивал, приеду ли я сегодня ночевать, но у меня через два часа еще одна лекция, поэтому я ответила, что вернусь поздно.

Открываю дверь в подъезд и по лестнице поднимаюсь на второй этаж. Держа сумку в одной руке, а пакет с гамбургером в другой, с трудом вытаскиваю ключи и наконец-то вваливаюсь в квартиру. В коридоре поскальзываюсь на чем-то и заваливаюсь набок, как неопытный фигурист на льду, но кое-как восстанавливаю равновесие.

– Какого черта… – бормочу себе под нос и смотрю на пол.

Там лежит конверт со свежим следом моего ботинка.

Проклинаю придурка, который до сих пор подсовывает письма под дверь. Скорее всего, это консьерж или кто-нибудь из студенческой ассоциации.

Я подбираю конверт и переворачиваю его лицевой стороной кверху, чтобы узнать имя отправителя, но его там нет. Только знакомая фраза, от которой у меня сжимается сердце:

От фаната № 1. ХОХО