Вернувшись к себе, запираю дверь и начинаю рыться в ящиках письменного стола, доставая старые школьные тетради и все остальное.

Где же оно? Где же?

Я знаю, что оно должно быть тут. Обычно я выбрасываю такие вещи, но в ящиках они с годами все равно накапливаются.

Вытаскиваю папку со старыми контрольными и начинаю ожесточенно перебирать страницы, откладывая их в сторону. Пересматриваю свои сочинения, тесты, письма и натыкаюсь на то, что искала. Именно оно мне и нужно.

Закрываю глаза и благодарю вселенную.

Это записка от мамы: она хотела на неделю увезти меня на Ки-Уэст во время учебы. Помню, она тогда посадила меня в номере отеля с кабельным телевидением и рум-сервисом, а сама целыми днями где-то пропадала.

Записка написана от руки. Она нацарапала ее в моем присутствии, в спешке: по неведомой причине путешествие планировалось в последнюю минуту. Правда, учителю я ее так и не отдала.

Достаю мобильный и открываю один из снимков с письмами. Кладу рядом с запиской, чтобы сравнить почерк.

Мама никогда ничего не писала от руки – я не понимала этого до нынешнего момента. Я никогда не видела, чтобы она трудилась над рукописью. Она никогда не писала писем. Она не писала – и точка. Ее «творчество» происходило в кабинете, за запертыми дверями. Все – буквально все – она делала на компьютере. Даже записки мне в школу распечатывала на принтере. Я-то думала, она фанатка порядка. Однако теперь знаю, что это была мера предосторожности.

Но один раз она все-таки допустила оплошность.

Эта записка в школу – одна из немногих вещей, подтверждающих, что не она автор рукописей. Она пыталась, да, пыталась отточить свой почерк, сделать его максимально похожим. Но не надо быть специалистом, чтобы заметить: у заглавных букв другой наклон, строчные – более округлые, да и в целом почерк не такой острый.

Ошибки быть не может – записку писал не тот человек, что рукописи.

Я сую записку себе в рюкзак, вместе с пакетиком с волосами.

Теперь надо как-то вынести их из дома.

Вздрагиваю от громкого стука в дверь.

– Маккензи, дорогая, ты проснулась?

Голос бабушки слаще меда, но я-то знаю, на что она способна.

Стискиваю зубы, чтобы подавить панику, мгновенно вспыхивающую в груди.

– Да, ба.

Не дожидаясь ответа, она жмет на дверную ручку, но замок заперт.

– Можно мне войти?

Я подхожу к двери и делаю глубокий вдох, стараясь успокоиться. Нельзя показывать свою злость, или ничего не выйдет. Мне необходимо выбраться из этого места.

Бабушка уже при полном параде: в дизайнерском платье до колен, накрашенная, с алой помадой на губах. В этой семье прямо-таки фетиш алых губ.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – Она улыбается, вглядываясь мне в лицо, но голос у нее холоден как сталь.

– Что было вчера вечером? – выпаливаю я и сразу проклинаю себя за излишнюю прямоту.

– О! – Бабушка в притворной жалости выгибает подрисованные карандашом брови. – Пришлось помогать тебе дойти до комнаты, дорогая. Я и не знала, что ты так легко пьянеешь…

От ее принужденного смеха голова начинает болеть еще сильней.

– Ты болтала какую-то чушь, потом у тебя стал заплетаться язык. Пришлось отвести тебя в спальню, и ты захлопнула дверь у нас перед носом. Ты хорошо себя чувствуешь?

Забота в ее голосе кажется такой искренней, что я почти забываю: я не напилась. Меня опоили. Дрянь, которую она подсыпала мне в вино, вырубила меня буквально за десять минут.

Бабушка продолжает трогательно мне улыбаться, но глядит не мигая, будто пытается прочесть мои мысли.

Ужас распространяется по всему моему телу, колени подгибаются, но я выдавливаю ответную улыбку.

– Если честно, не совсем, – говорю, театрально потирая лоб. – Боже, поверить не могу, что напилась… – Гляжу на нее со всей наивностью, какую удается изобразить. – Кажется, я до сих пор не протрезвела. И что я такое наговорила вчера?

Бабушкин хохот леденит мне кровь.

– Не беспокойся, дорогая. Многие люди в последнее время распространяют про нас слухи. Нам надо просто держаться вместе.

– Точно. Держаться вместе, – эхом отзываюсь я. – Думаю… кажется, мне надо бы…

– Тебе надо одеться и спуститься вниз. Есть важный юридический вопрос, с которым мы должны разобраться.

– Юридический?

– Да! – Она шроко улыбается. – Ты знаешь, твоя мама завещала все твоему отцу. Но мы с ним поговорили и решили, что с ее стороны было несправедливо обойти родную дочь. Мы с твоим отцом хотим учредить для тебя трастовый фонд.

У меня отваливается челюсть.

– Трастовый фонд?

– Ну да.

– То есть деньги?

– Да, дорогая. Это и есть трастовый фонд.

– Ия смогу получить к ним доступ…

– Когда тебе исполнится двадцать пять.

Я задерживаю дыхание и креплюсь сколько могу, чтобы не показать, насколько презираю ее сейчас, и не плюнуть ей в лицо.

Это взятка. Она это знает. И я тоже. Она хочет моего молчания – на ближайшие четыре года. И кто знает, что случится с фондом за это время…

Что еще важней: она даже не знает, что я знаю, но все равно за одну ночь разработала с отцом этот план. Вот так скорость!

Я выдыхаю, прикрыв глаза.

– Кажется, мне нехорошо, ба, – говорю слабым голоском, чтобы сменить тему, и бросаю на нее умоляющий взгляд. – Да еще и на лекции сегодня… Наверное, я лучше поеду.

– Сегодня? – Она явно удивлена. – Но, дорогая, сегодня в университете День памяти.

Совсем о нем забыла!

– Нуда, верно…

Бабушка разглядывает мою одежду: джинсы, которые я поспешно натянула, и футболку, в которой спала.

– Пожалуйста, надень на церемонию что-нибудь поприличней, – говорит она. – И, прежде чем уедешь, зайди и подпиши документы.

– Для трастового фонда нужен договор о неразглашении?

Бабушка улыбается.

– Ну конечно. Это же деньги из гонораров.

Она не говорит «маминых гонораров», потому что знает, сколько разных значений в этом доме имеет слово «мать».

– И прошу, позавтракай с нами, – добавляет бабушка, разворачиваясь на каблуках и уходя.

Мамины слова из дневника всплывают у меня в мозгу: Цветочек, твоя бабка – сука.

Я скриплю зубами.

Мама, ты ошибалась. Моя бабка – чудовище.