Два часа спустя мы все еще говорим и пьем чай. Гремит гром, на улице льет дождь. Но в доме на удивление уютно.

Я оглядываюсь на камин, и Дайан это замечает.

– Фанера, – говорит она, смеясь тому, что я подумала, будто дом отапливается с его помощью.

– Но дым… – Я нюхаю воздух.

– От коптильни для оленины на заднем дворе. – Она запрокидывает голову, указывая за дом.

Мы хотели просто задать несколько вопросов, но потом Дайан поинтересовалась, не голодны ли мы, и, конечно, ЭйДжей без стеснения заявил, что голодны, и она приготовила нам сэндвичей и еще чаю.

Дайан отнюдь не так враждебна, как нам показалось сначала. Может, растаяла от возможности поговорить о своей жизни…

Она еще немало поведала нам про приют, про мою маму, про ее привычки…

Конечно, я спросила про пожар в сарае.

Дайан все знает про полицейский отчет и детали расследования.

Я колеблюсь, упоминать ли о роли моей матери в том деле, потом решаю промолчать.

– Ay вас были какие-то подозрения? Что-то, до чего не докопались детективы?

– Дети болтали, сама понимаешь. Детективам они ни за что не признались бы, но друг с другом могли проговориться. Я слышала кое-что.

– Например?

Она отмахивается.

– Слухи. Детективы говорили, что дверь в сарай подперли, а потом, до приезда полиции, убрали подпорку. Но в отчете окончательного вывода не было.

– Мы его читали.

– Факт в том, что эти парни причинили другим много бед. А даже если б и нет, в приюте было достаточно таких, кто мог бы так вот подшутить. Подростки без родителей похожи на осиротевших волчат: они безобидны, пока не научатся кусаться.

– Кто-нибудь из них поддерживал связь с приютом после выпуска? – спрашиваю я, надеясь, что мама поддерживала.

– Я своих детей так и не родила, но в моей жизни их было множество. Некоторые до сих пор шлют открытки на Рождество. – Дайан улыбается. – Мало кто. В основном все хотели скорее забыть о годах в приюте.

Их можно понять.

– А моя мама?

– Лиззи? Несколько лет она звонила мне на день рождения и Рождество. Потом перестала. Я всегда считала, что после пожара в сарае она изменилась к худшему.

– К худшему?

– Нет, это неправильное слово. Она стала тише. Может, злее. Замкнулась в себе. Не хотела иметь ничего общего с этим местом. Я ее не виню. Она подала документы в колледжи и университеты по всей стране. В нескольких получила гранты. Выбрала Олд-Боу. Я не сомневалась, что она сможет о себе позаботиться.

– Она окончила с отличием. Диплом по писательскому мастерству, – говорю я.

Дайан кивает, мягко улыбаясь, и смотрит на меня так, будто все это для нее не новость.

– Хорошо. Очень хорошо.

– Она написала три мировых бестселлера и стала большой шишкой в книжной индустрии.

– Прекрасно.

– А потом умерла.

– Угу. – Дайан ничего не спрашивает, но глядит на меня, будто ожидает продолжения.

– Поскользнулась и упала.

Взгляд Дайан становится жестче. Не знаю, что сквозит в нем, сожаление или разочарование.

– Ей не повезло…

Она задумчиво щурится, не сводя с меня глаз так долго, что я невольно ерзаю на стуле. Внезапно ее лицо расслабляется, и она делает глубокий вдох.

– Ну я надеюсь, ты такая же талантливая, как твоя мама.

– А что другая девочка? Тоня?

Дайан цокает языком.

– А что с ней?

– Вы знаете, как она жила, уехав из приюта Келлер?

Дайан пожимает плечами.

– Как я уже сказала, воспитанники редко поддерживают с нами связь.

– Но вы поддерживали? С ней? – настаиваю я, и Дайан глядит на меня сурово. – Что стало с ее ребенком? Она же была беременна, правда?

Ее губы складываются в горькую улыбку.

– Некоторые женщины не рождены быть матерями. Так и с Тоней. Она отдала ребенка на усыновление. Частным порядком. Никакой официальной процедуры. Ничего. Я слышала, она получила за него деньги. Как? Не знаю, но я не удивлена. Наверное, вынашивать его было не очень-то легко, иначе Тоня превратила бы это в постоянный источник дохода.

Я ежусь. Тоня была не просто сталкером. Похоже, она была чудовищем.