Трамваи мне нравятся больше всего. Больше, чем автобусы или троллейбусы. Кажется, будто едешь в поезде далеко-далеко. А когда трамвай выезжает туда, где понастроены новые дома, улицы широкие и остановки делаются большими, он на самом деле разгоняется, будто поезд. «Тут-тики-тук, тут-тики-тук» — стучат колеса.

Дядя Лева живет в Новой Деревне, почти у самой железной дороги. Из его комнаты всегда слышно, как мчатся поезда: «Тут-тики-тук». Я еду в трамвае, на передней площадке второго вагона, в гости к дяде Леве. Я давно его не видел и даже соскучился. Да и он, наверное, будет рад; он всегда бывает мне рад, хотя теперь иногда злится, потому что не любит то, из-за чего я приезжаю. Я и в гости к нему еду, и по делу. У меня на трубе одна нота не получается, а так нельзя, если хочешь как следует сыграть «Поезжайте на трамвае «А».

Сегодня воскресенье. С утра я сделал уроки, поиграл маленько на трубе и вот теперь еду к дяде Леве. Трубу я дома оставил. Во-первых, потому, чтобы никто ее не увидел, во-вторых, у дяди Левы сколько угодно разных музыкальных инструментов. Ему всегда — он сам мне так говорил — доставляет бездну удовольствия показывать мне эти инструменты. Показывать и рассказывать. О них он знает все. Так что заодно я сегодня опять доставлю ему бездну удовольствия. А еще и потому, что прочту ему новое письмо от папы. Оно тоже, я думаю, доставит ему бездну удовольствия. Оттого хотя бы, что там есть кое-что для самого дяди Левы.

Вот оно, это письмо.

«Здравствуй, Леха! Я особенно обрадовался и твоему и маминому письму, потому что, к сожалению, по, лучил их на неделю позже — целую неделю меня не было в нашем городке: я летал на самолете обсудить кой-какие планы с химиками и нефтяниками, потому что наш городок будет городком химиков и нефтяников.

Сначала объясню тебе, что такое «профилактика», а потом и все остальное.

Профилактика… это… ну, как бы тебе сказать… ну, «на всякий случай». Допустим, ты гонял целый вечер на коньках, и тебе кажется, что у тебя будет грипп. Ты ложишься спать и на всякий случай, чтобы не заболеть, съедаешь — для профилактики — какую-нибудь дрянную таблетку. (Не советую. Лучше проветри хорошенько комнату и потеплее оденься на ночь, хотя я и не настаиваю.) Или еще: допустим, тебя сегодня вызвали по-русскому, ты получил четыре (лучше пять, советую), и урок на завтра ты усвоил хорошо. Но ты — для профилактики — все-таки готовишь этот урок: а вдруг вызовут? (Если ты так и поступаешь, для профилактики — не советую и почти настаиваю делать так же, но для знаний. Если же ты вообще этого не делаешь — мол, не вызовут, — не советую и просто настаиваю на обратном.)

Теперь дальше. Скоро ты вырастешь и, допустим, станешь строителем (очень и очень советую, хотя совсем-совсем не настаиваю). Возможно, когда ты будешь сам строить, ты попадешь в трудные условия, и окажется так, что они будут сильнее тебя, и ты сломаешься, струсишь, допустим, и уедешь. Чтобы этого не случилось, нужно с детства закалять себя: руки, ноги, голову и — особенно! — сердце. Понял теперь, что такое профилактика?

Морозы у нас стоят крепкие, у вас таких не бывает, но по утрам снег здесь такой же синий, как и в Ленинграде. Вечером я всех здесь обставляю в шахматы и слушаю музыку. Вчера какой-то спортивный радиокомментатор упомянул в отчете Ишку.

Еще здесь у нас симпатично получилось — ребята собрали оркестр: гитара, кларнет, барабан и аккордеон. Но вот беда: у кларнетиста Бобы Самоварова испортился кларнет, и никак не починить. Вели дяде Леве отписать совет. Скажи ему, что не работают три верхних клапана, сипят. Пусть напишет, что делать.

Насчет твоего медведя я подумаю — стоит ли? К тому же — решай не решай — его еще поймать надо. Ты на всякий случай не расстраивайся, если я приеду без медведя.

Пока привет.

Пиши.

Не давай маме самой бегать по магазинам.

Твой папа.

Спасибо за рисунок. Он отличный.

А Ишка не пишет».

Я еду в трамвае, на передней площадке второго вагона, в гости к дяде Леве, а на задней площадке стоят двое ребят и разговаривают. Конечно, что они говорят — не слышно, но я все равно знаю, о чем они говорят, каждое слово почти.

Когда мне было восемь лет, у меня уши заболели. Я долго болел, целый год. Я почти ничего не слышал, только чуть-чуть. Еле разбирал, что другие говорят.

А однажды я заметил, что все понимаю, даже когда ничего не слышу, просто по движению губ. Только никто этого про меня не знает. Все думают, что я какой-то необыкновенный феномен. Закроют мне уши, а сами говорят, а я им потом рассказываю, о чем они говорили. Я так несколько раз американку выигрывал. Я телевизор могу слушать, не включая звук. Только не все — иногда без музыки и без разных шумов это неинтересно.

Ребята с задней площадки не догадываются, наверное, что я все понимаю.

— Нет, Вень, правда, что захочешь, то и сбудется, ну, чуть ли не в эту же секунду, — говорит первый. Начала разговора я не знаю. — Ты бы чего хотел?

— Я бы фотоаппарат «Зенит» и все объективы…

— Мелочь, — говорит первый. — Вот всегда ты так. А я бы хотел поехать в…

Мне не разобрать, какое он там слово сказал, — он голову повернул, — но мне кажется, будто он сказал «в тайгу». Да, да, именно.

— Ты бы там замерз, — говорит второй, — или заблудился.

— Может быть, и не замерз бы, и не заблудился, дело не в этом, — говорит первый. — Просто мне чего-то такое, уж такое чего-то сделать хочется… А ты — «фотоаппарат».

— Ну, я не знал, что из такого…

— Я же сказал, Вень: что захочешь, то и сбудется.

— Тогда на Марс, — говорит второй.

— Больно ты им там нужен.

— А ты — в тайге.

— Тебе это не понять, — говорит первый, — макаронная башка!

Второй отворачивается, и теперь мне не видно, что он говорит. Только по первому слегка можно догадаться.

— Он тебя отлупит, он сильнее.

Второй что-то отвечает.

— Если очень хочешь, тогда отлупишь, — говорит первый. — Только он своей мамочке пожалуется, она тебе пару и влепит по русскому.

После ответа второго:

— Абашидзе она тоже ни за что влепила.

Потом:

— А Фуксу и Дылдину? Разве за что-нибудь?

И еще:

— Я ее не люблю. Ведьма она. Злая.

Я бы и дальше их послушал, но пора выходить.