— Ты что, тоже сегодня на хоккей? — спрашивает мама.

— Ага, — говорю я. — ЦСКА — СКА. А почему тоже?

— Это чей билет?

— Мой.

— А эти?

— Не знаю.

— Эти Ишкины.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Два.

— Ага, здорово, — говорю я.

— Он с Семой, наверное, — говорит мама, — Сема вчера тоже собирался.

— Ага, — говорю я. — Точно.

«Он с Лидией, — думаю я. — А Семка отдельно. И я отдельно. Все будем сидеть в разных рядах». А еще совсем недавно мы сидели бы все вместе: Ишка, Семка и я.

Я даже не смотрю на Ишкины билеты, в каком ряду его места; Лидию я повидал бы с удовольствием, но при Ишке я к ней все равно не подойду. Я вообще не хотел идти на хоккей, сидеть на трибунах. Я раньше очень любил сидеть на трибунах, у меня всегда получалось какое-то странное чувство, вроде какое-то волнение, что вокруг меня и особенно внизу происходит что-то необыкновенное. Как ни приду на стадион — обязательно со мной случается это волнение. Особенно меня к этому Ишка приучил, когда я на бокс ходил. А теперь из-за него же мне плохо сидеть на трибунах, — ну, не плохо, а не так как-то, совсем не так, как раньше.

Я бы и не пошел на хоккей, но меня Лялик Яновский с Валеркой уговорили. Вообще-то мы чуть ли ни всем классом пошли, потому что московский ЦСКА — чемпион, а наша СКА — так себе, и Лялик сказал, что чем больше народу будет за наших болеть, тем лучше. Чудак наш Лялик, будто это и так не понятно.

Когда хоккеисты выкатили на лед, я чуть ли не затрясся от этого своего волнения, ну, про которое я говорил. Даже позабыл на время, что вообще-то мне сидеть на трибунах не так хорошо, как раньше.

Не знаю точно почему, но хоккей с шайбой на меня необыкновенно действует. Здесь, наверное, дело в том, что у площадки есть борта, сама площадка маленькая, а скорость у хоккеистов огромная, и они все время двигаются со страшной этой своей скоростью — и то резко остановятся, то сменят направление и оказываются уже совсем в другом месте; все время на площадке движение, такое стремительное… Нет, не могу я объяснить. А еще они одеты потрясающе — так, чтобы, если упадешь или в борт врежешься, ничего не случилось. Я как-то раз смотрел по телевизору, как наша сборная с чехами играла, так там один ихний чешский нападающий, Клапач, кажется, так с ходу в борт врезался, что я думал, он умрет и не встанет. А он, между прочим, тут же встал живой-живехонький и поехал и даже ручкой помахал кому-то из своих, — мол, все в порядке.

— Во, начали! — сказал Лялик, и я даже вздрогнул, хотя сам прекрасно видел, как выехали на поле судьи в полосатых свитерах, а нападающие, широко раздвинув ноги, присев и согнувшись, стали друг против друга, нос к носу, и судья дунул в свисток и бросил им на лед шайбу и сам тут же быстро отскочил назад, чтобы его не задели.

Я на секундочку поглядел налево и направо, на ребят и девчонок из нашего класса, и увидел, что все мальчишки, как и я, перестали есть мороженое, а девочки, хотя и не перестали и лижут его языком, все равно смотрят на поле; и тут же я услыхал свисток, и сам поглядел на поле и понял, что сейчас будет вбрасывание шайбы у ворот москвичей, потому что кто-то из них прижал ее к борту.

— Давайте все кричать: «Шай-бу! Шай-бу!» — сказал Лялик.

— Шай-бу! Шай-бу! — заорал наш класс, и всем нам вдруг стало так хорошо, необыкновенно как-то; я сам почувствовал, что всем, потому что целый стадион подхватил за нами: «Шай-бу! Шай-бу!» — и нас, наверное, услышали хоккеисты, а один из них даже на самом деле чуть не забросил москвичам шайбу, только попал во вратаря.

Это было очень здорово — почти целым классом орать «шай-бу!», но пришлось перестать: москвичи начали штурм наших ворот, и орать было просто глупо, к тому же сразу стало ясно, что москвичи — чемпионы, а наши все-таки так себе.

Один из москвичей на ужасающей скорости пронесся за нашими воротами, после легонечко так откатил шайбу кому-то из своих, тот, не задумываясь, сделал бросок, стадион ахнул, над нашими воротами зажглась лампа — гол! — а судья подхватил шайбу и повез ее в центр поля.

— Завал, — сказал Лялик.

А Надька Птичникова спросила:

— Кому завал? Это кому гол забили? Нашим или не нашим? — И все стали на нее цыкать, раз она такая балда и ничего не понимает.

— Уберите ее, — сказал Лялик. — Пересадите ее от меня подальше.

Наши опять захотели забить москвичам гол, но ничего не вышло, они даже по воротам не сумели бросить, и москвичи отобрали от наших шайбу.

Я вдруг почувствовал, что замерз, и очень удивился: хотя у нас хоккей и не на закрытом катке, а просто на стадионе, сегодня весь день было вовсе не холодно, и с крыш даже капало. Я увидел, что наши ребята тоже ежатся и быстро едят свои мороженое-стаканчики, торопятся скорее доесть, потому что есть их нормально на таком морозе совершенно невозможно.

Вдруг стадион ахнул. Я поглядел на нашего вратаря и увидел, что он стоит растопыркой, а лампа над воротами горит, и шайба запуталась в сетке наших ворот.

Я почему-то необыкновенно расстроился, и не захотелось мне никакого хоккея, а захотелось спуститься вниз, отыскать Лидию и о чем-нибудь поговорить с ней. О чем угодно. Только я решил, что не буду ее искать специально — и не из-за Ишки вовсе, а просто потому, что, когда кого-нибудь очень ищешь, ни за что не находишь.

Диктор сказал на весь стадион, что такого-то удалили за грубость на две минуты и что какая-то там шайба не засчитывается. На стадионе прямо крик стоял и свист, но я уже не смотрел на поле, а только ждал, когда же будет перерыв и я пойду-пойду куда-нибудь, просто так пойду, и Лидия сама найдется.

И она правда нашлась. Даже поверить трудно. Я увидел ее одну, без Ишки; его-то потом я тоже увидел, он стоял возле буфета с каким-то парнем, только не с Беном, и что-то покупал; а Лидия шла внизу по проходу, я бросился к ней, но раньше, чем я добежал до нее, я увидел, как к ней мчится какая-то большая рыжая девчонка, вся такая модная, и хватает ее и начинает целовать.

— Лидка! — закричала эта рыжая. — Ой, Лидка!

«Лидия, — подумал я, — ее надо звать Лидия». Но Лидия не то растерялась, не то обрадовалась очень… Она говорила:

— Ой, Женечка, ой, Женька, ой! Сколько лет, сколько зим?!

— Подумать только! — кричала рыжая. — После школы — первый раз… Ну как ты? Как ты?

— А ты как?

— Я хорошо. А ты?

— И я…

— А я…

Ужасно противно было смотреть, как они лижутся. Особенно эта рыжая.

Потом они заговорили по-человечески, и мне стало их не слышно. Я внимательно глядел, как шевелятся их губы.

— А я манекенщицей, — сказала рыжая. — Мило, правда?

— Очень, — сказала Лидия.

— А ты в медицинском, да? Кажется, да. Мне Галка говорила.

— Да, — сказала Лидия.

— И кем ты будешь?

— Кем? Участковым врачом.

— Ой, Лидка, скучища же. Бегать по квартирам, да?

— Ага.

— Лидка, это же скучно. Ты не сердись.

Что ответила Лидия, я не разобрал. Я увидел, как она улыбнулась, а рыжая чмокнула ее в щеку.

— Мне нравится, — сказала Лидия. — Людей много. Работа, правда, незаметная, но я люблю такую. — Это я уже расслышал.

Потом к рыжей подошел какой-то парень, она куда-то заторопилась, затараторила…

— Ой, Лидка! В следующем перерыве, ладно? У буфета. Столько лет, столько зим!

Я уже был внизу.

— Лидия, — сказал я. — Это я.

Она обернулась.

— Ты откуда?

— Смотрю хоккей.

— Ах, вы подумайте. Я и не догадалась.

— Лидия… Ну, пока, а то Ишка идет.

— Мы скоро пойдем к Гоге, — сказал она. — В больницу.

— Да, — сказал я. — Возможно.

— Почему «возможно»?

— Не знаю. Пойдем. Пока, Лидия.

— Я тебя предупрежу! — крикнула она.

Хоккеисты уже выкатывали на лед.

А мне совсем не по себе стало. Я видел Лидию, я видел Ишку, они на самом деле здесь, на стадионе, и Семка, наверное, тоже тут, и мы на самом деле сидим не вместе. Вон там где-нибудь сидят Лидия с Ишкой, а там, может быть, Семка, а я тут — все в разных местах. Совсем плохо мне стало.

Я смотрел на лед и видел только, как мчатся по льду хоккеисты, а кто нападает и как там обстоят дела, мне стало вдруг все равно.

Сквозь шум и крики я услышал, как диктор на стадионе сказал:

— Третий гол в ворота СКА с подачи Александрова забил Альметов.

— Все, — услыхал я голос Лялика Яновского. — Три — ноль. Завал. Никаких шансов.

Надька Птичникова ни с того ни с сего — вот дуреха-то! — закричала: «Шайбу! Шайбу!» — и все снова на нее зацыкали.

Я слышал все это, но не слушал совсем. Мне хотелось, чтобы сейчас было темно, только луна стоит над тайгой, и я иду по тайге на лыжах, и, кроме меня и моей собаки, никого кругом нет. Я иду час, другой, третий… десять часов подряд. Наконец, впереди мелькает огонек, я подъезжаю к дому, моя собака лает, и на крыльцо выходит человек с фонарем.

— Здорово, Леха! — говорит он. — Ты быстро дошел. Снимай лыжи, чай уже готов.

— Сейчас, пап, — говорю я и снимаю лыжи.

— Ты слышишь? Гол! — Валерка трясет меня за плечо. — Го-ол! Наши забили. Такая плюшечка была, будь здоров. Ты чего, Леха?

— Вот это плюха была! — кричит Лялик.

— Плюха, плюха, — хохочет Надька.

Я смотрю, как обнимаются наши хоккеисты.

— Сейчас вторую будут делать, — говорит Лялик. — Вот увидите. Можете мне поверить.

Но второй период уже кончился.

— Ты чего? — говорит мне Валерка. — Чего это с тобой?

— Ничего, — говорю я. — А чего? Погоди, я сейчас, мне здесь одного человека повидать надо.

Та рыжая модная девчонка и Лидия были уже внизу, возле буфета. И рыжая опять лезла к Лидии целоваться. А ее молодой человек и Ишка, каждый сам по себе, ходили здесь же, рядом, заложив руки за спину, и молчали. Но я не смотрел на них. Я искал Семку. Вдруг он придет сюда попить лимонаду. Глазами искал. А ходить и разыскивать — это глупо, все равно не найдешь.

К Ишке подошли двое каких-то взрослых ребят, и они заговорили о хоккее, я это по их губам видел.

— Альметов — чудо, — сказал один из них.

— Да-а, — сказал Ишка. — Будь здоров. Зря ты, Саня, хоккей бросил, я серьезно тебе говорю.

— Надоели мне советы, — сказал Саня. — Когда ты слесарем бросил работать, я тебе советов не давал.

— Еще бы, — сказал Ишка. — Я в институт поступил.

— Во-во, — сказал Саня. — Именно. Ну и что? А я и тогда считал и сейчас считаю, можно было и слесарем работать и в институте учиться, только я молчал и буду молчать, потому что не люблю советчиков.

Второй сказал:

— Жирновато и то и то делать. На себя времени не останется.

— Не в этом дело, — сказал Ишка. — Просто неинтересно. Слесарем — грязно, в институте почище, но скучно, а все вместе — просто неинтересно.

— А что интересно? — спросил второй.

— Детские разговоры, — сказал Ишка.

— Ну, а все-таки?

— Интересно, когда огромный, полутемный зал с трибунами, — сказал Ишка. — А ринг ярко освещен, и на нем ты один, ты и судья, который поднимает твою руку, и больше никого, даже твоего противника нет, потому что твой удар в голову был слишком хорош, чтобы он мог сейчас стоять. Стоишь ты один с поднятой рукой на ринге, и огромный зал смотрит на тебя одного. — Последние Ишкины слова я даже расслышал.

— Красиво, — сказал Саня.

— Пошли, — сказал второй. — Начинают.

«А где же Семка? — подумал я. — Так и не пришел попить лимонаду». Я спрятался за людей, Ишка и Лидия оказались вдруг совсем рядом со мной, Лидия улыбалась чему-то, она была очень красивая, очень; потом я потерял их из виду.

Я не пошел к своим ребятам. Я сел тут же, внизу, на свободное место и, чтобы не думать ни о чем, заставил себя смотреть хоккей. Но мне было неинтересно. И когда наши ребята и девочки — я слышал — кричали: «Шай-бу! Шай-бу!» — мне было неинтересно. И даже стыдно, что я не болею за своих. Очень стыдно, но я так и не понял толком, сколько еще шайб нам забросили москвичи — две или три.

Я ушел со стадиона один, не дожидаясь ребят, и сел в битком набитый трамвай. Меня прижали к стеклу на задней площадке первого вагона; стекло совсем запотело, кое-как мне удалось его протереть, и я увидел, как кто-то на первой площадке второго вагона тоже вытирает стекло, я вгляделся и…

— Семка! — крикнул я, потому что это был он. — Семка! — но он меня не услышал. Он стоял боком ко мне, с книжкой в руках, губы его шевелились… Я разобрал:

— Хорошо, — сказал Семка кому-то рядом с собой, я не видел — кому. Тот что-то ответил.

— Я люблю этого поэта, — сказал Семка.

Потом:

— А ты заметила, какую гениальную шайбу забросил Альметов? Четвертую.

И еще:

— Мне сегодня в ночную смену… Да.

Я стоял, прижавшись носом к стеклу, и ждал, ждал, когда же Семка посмотрит в мою сторону и увидит меня, но он так и не посмотрел.