Так вот в каком доме жила Ильке. Этот городской квартал относился к числу тех, куда я никогда не заглядывала. Сплошь особняки и коттеджи, огороженные, ухоженные и полностью отделанные. Очевидно, соседи здесь постоянно стояли за занавеской и наблюдали за всем, что происходило на улице. Эти окрестности напомнили мне о том районе, где мы жили, прежде чем мои родители развелись. Идиллия палисадников и показного счастья.

Майк позвонил.

— А психотерапевт живет недалеко отсюда? — спросила я.

Майк кивнул.

— В таком же районе, как этот?

Майк снова кивнул.

— Тогда мы должны обойти все эти дома с фотографией Ильке в руках. Живущие здесь люди как ходячие газеты — все знают. Кто-нибудь из них должен был что-нибудь увидеть.

— Майк! Я только что подумала о тебе, а в следующую минуту ты уже стоишь перед дверью. Как здорово!

Тетя Ильке сразу понравилась мне. Если напрячь фантазию, то в ее лице и особенно в ее улыбке можно было заметить черты Ильке. Мне понравилось также, что в прихожей не было прибрано. Здесь царил живой, веселый хаос, и нужно было постоянно следить за тем, чтобы не споткнуться о спортивную сумку, баскетбольный мяч, теннисные ракетки или ящики с напитками.

— Ну, что? — спросил Майк с надеждой в голосе.

Она взяла его за руку и печально покачала головой. Майк сразу сник.

— Извините. — Майк обнял меня за плечи. — Это Ютта. Мы живем вместе.

Видимо, он сам заметил, что это прозвучало довольно странно.

— В одной квартире, — пояснил он.

Тетя Ильке улыбнулась. Мне показалось, как будто она на короткое время взяла эту улыбку в долг у Ильке. Единственное различие заключалось в том, что лицо, на котором она появилась, было гораздо старше. Она пожала мне руку. Потом отвела нас на кухню.

— Разве сейчас вы не должны быть в школе? — спросила она.

— В школе? — Майк буквально упал в одно из кресел. Он громко закряхтел, как столетний старик. — Мы все равно ничего не сможем там понять.

Тетя Ильке предложила нам что-нибудь попить, но мы совсем не испытывали жажды. Я осмотрелась в кухне. С одной из фотографий, которые висели на стене, нам улыбалась Ильке. Это был моментальный снимок. Ильке на море. У нее на голове была черная шапка-ушанка, которую она надвинула глубоко на глаза, а вокруг шеи повязан черный шарф. Несколько прядей выбились из-под шапки и кольцами ниспадали на плечи. Ее нос покраснел от мороза. Очевидно, эта фотография была сделана в очень холодный зимний день.

— А что до сегодняшнего дня успела предпринять полиция? — спросил Майк.

— У меня был комиссар. Его фамилия Мельциг. Я показала ему комнату Ильке. Он все внимательно осмотрел и что-то записал в записную книжку.

Она потерла глаза.

— Все было как в каком-нибудь детективном фильме. И вдруг, — ее голос стал совсем тонким, как у ребенка, — вдруг я поняла, что это происходит не в кино, а наяву и что Ильке играет в этом главную роль.

Она всхлипнула, громко и без слез, как будто уже давно выплакала все свои слезы.

Майк неловко погладил ее по спине. Но это, кажется, успокоило ее, так как она снова взяла себя в руки.

— О чем вы говорили с комиссаром? — спросил Майк.

Она на минутку задумалась.

— О моей сестре, о том, что Ильке интересовалась психологией, о ее брате…

— О брате? — растерянно прервал ее Майк. — У Ильке есть брат?

— Неужели она никогда не рассказывала тебе о нем? — Тетя Ильке удивленно посмотрела на Майка.

— Ни одного слова. — Майк отвел глаза в сторону. — Она сделала из своего прошлого страшную тайну. А я, идиот, допустил это. Я должен был заставить ее поговорить со мной об этом, тогда, возможно, ничего бы и не случилось.

Майк был вне себя от отчаяния и оттолкнул мою руку, когда я хотела успокоить его.

— Мы не знаем, что случилось, — тихо заметила я.

Осмотревшись здесь в доме, я не могла себе представить, что Ильке могли похитить. Похитителям обычно нужны деньги. У этой семьи денег было не намного больше того, что мог стоить сам дом, в котором они жили. Об этом свидетельствовало состояние мебели, да и сам дом нуждался в капитальном ремонте.

— Ильке не смогла справиться со всем тем ужасом, который свалился на нее, — сказала тетя Ильке, обращаясь к Майку. — Возможно, этим и объяснялось ее молчание.

— Ее брат. — Майк взял себя в руки. — Почему он не живет здесь?

— Он был уже совершеннолетним, когда моя сестра и ее муж попали в аварию. И он настоял на том, что будет сам заботиться о себе. Я даже не знаю, где он сейчас живет. Он художник. Время от времени я что-то читала о нем в газете, и это все, что мы знали.

— А Ильке?

— Она не хотела иметь с ним никаких дел. Она не хотела о нем даже слышать. Полностью вычеркнула его из своей жизни.

— Он художник? — Майку было трудно осмыслить полученную информацию.

— Рубен был очень талантливым ребенком. Но и очень трудным. Когда его отец погиб во время аварии, а мать попала в приют…

— Мать Ильке живет в приюте?

— Этого ты тоже не знал?

У Майка был такой вид, словно он только что лицом к лицу столкнулся с призраком. Мне захотелось обнять его и утешить, но он сидел выпрямившись как свеча слишком далеко от меня и, казалось, готовился к следующему удару.

— Я только знаю, что она жива. Ильке мне не… Что за приют?

— Приют для психически больных людей. В день аварии моя сестра лишилась дара речи. Вплоть до сегодняшнего дня она не произнесла ни слова.

Как это было ужасно. И все это Ильке переживала в одиночку. Видимо, Майк думал о том же. Он испуганно уставился в одну точку.

— Тогда же, получив свою долю наследства, Рубен исчез. С тех пор мы ничего не слышали о нем, за исключением того, что читали в газетах. Дом сдали внаем, а Ильке переехала жить к нам.

Рубен Хельмбах. Это имя показалось мне знакомым. Моя мать выписывала множество журналов, чтобы всегда быть в курсе последних событий в области искусства и прежде всего литературы. В одном из этих журналов я встречала это имя. Рубен Хельмбах. Это было совсем недавно. Мне даже в голову не пришло связать его с Ильке.

— Я подозреваю, что между братом и сестрой произошла какая-то страшная ссора. Но не спрашивайте меня, о чем шла речь. Во всяком случае, Ильке подвела под этим делом черту, и с ним было покончено раз и навсегда.

— Это как-то не вяжется с образом Ильке. — Майк медленно приходил в себя. — Она не тот человек, который любит подводить черту под чем бы то ни было.

Он был бледен как полотно. Еще одну подобную роковую весть он явно не перенесет. Фрау Тешнер тоже обратила на это внимание.

— Дать тебе стакан воды, Майк?

— Нет. Все в порядке. Спасибо. Но вот адрес приюта, где живет мать Ильке, я бы не отказался получить.

— Но зачем? Вы же не собираетесь…

— Мы же не можем сидеть тут без дела!

Фрау Тешнер не стала спорить. Возможно, у нее просто не было на это сил. Она порылась в одном из выдвижных ящиков стола, нашла наконец маленькую записную книжку и шариковую ручку, написала адрес и вырвала листок. Она задумчиво сморщила лоб. В конце концов она протянула листок, но не Майку, а мне.

— Вы кажетесь мне более благоразумной, — сказала она. — Присмотрите за юношей.

Но тем самым она, как бы выразилась моя бабушка, пустила козла в огород.

— Обещаю. — Я пожала ей руку. — Могу я попросить вас еще об одной услуге?

— Все, что угодно.

— Вы можете подарить мне фотографию Ильке, которая висит на стене?

Она обернулась, словно пытаясь вспомнить, о какой фотографии идет речь. Потом встала и сняла фотографию со стены. Она посмотрела на нее и заплакала:

— Вы допускаете, что она… что она сама себя…

— Нет. — Майк обнял ее за плечи. — Даже не смейте думать об этом. Ильке никогда ничего бы не сделала с собой.

— Но что же тогда случилось?

— Кто-то похитил ее, — ответил Майк.

Фрау Тешнер растерянно уставилась на него:

— Но мы же небогаты.

— Это именно то, чего я никак не могу понять, — сказал Майк.

Мы ушли от тети Ильке с нечистой совестью и теперь не знали покоя. С тех пор как Ильке пропала, прошло почти семьдесят часов. И с каждым часом опасность, в которой она находилась, только увеличивалась. Мы должны были спешить.

* * *

Рубен проверил свет и пододвинул стул. Потом подошел к шкафу и вынул платье. Оно было из пурпурного бархата и довольно длинное, видимо, оно будет доставать Ильке до щиколоток.

— Надень его, — сказал Рубен.

Немного поколебавшись, Ильке взяла платье. Потом оглянулась в поисках места, где можно было переодеться. Рубен заметил это, но продолжал невозмутимо смешивать краски. В конце концов Ильке встала по другую сторону мольберта и переоделась.

Рубен не подсматривал. Он не хотел от нее ничего того, чего она не хотела дать ему по своей воле. Только когда она снова показалась из-за мольберта, он посмотрел на нее.

У него перехватило дыхание. Платье сидело на ней как влитое. Оно облегало ее тело как вторая кожа. Оно было закрытым, с длинными рукавами, с кружевами внизу, которые доходили Ильке до тыльной стороны ладоней. Платье красиво ниспадало к ее босым ступням.

Он любил ее ноги. Они были очень маленькими и белыми и образовывали удивительный контраст со строгостью платья. Рубен повернул стул спинкой вперед.

— А теперь сядь на него верхом, — велел он.

Для этого Ильке пришлось поддернуть платье вверх до бедер. Она положила обе руки на спинку стула и оперлась подбородком о тыльную сторону правой кисти.

— Посмотри на меня, — скомандовал Рубен, и Ильке послушно подняла голову.

С этого момента для него существовали только Ильке и краски. Он работал спокойно и сосредоточенно, отключив все мысли и чувства. Именно этого он и хотел. К этому он стремился. И вот он добился этого. Наконец добился.

Прошло два часа, прежде чем Рубен снова смог воспринимать действительность. Студия хорошо отапливалась, но Ильке с босыми ногами, наверное, замерзла.

— Ты закончил? — спросила она.

Он кивнул, тогда она выпрямилась, встала со стула и одернула платье.

— Можно мне переодеться?

Она еще никогда не была такой уступчивой, такой… покорной. Рубен почувствовал необыкновенное возбуждение. Он вытер руки мягкой тряпкой.

— Оставайся в этом платье.

Она стояла как королева с босыми ногами золушки. Он не мог поступить иначе. Он должен был прикоснуться к ней. Рубен медленно подошел к ней. Поднял руку, чтобы погладить ее по щеке. Ильке пригнула голову, словно опасаясь удара.

Он сам не знал, почему это движение вызвало в нем такую вспышку ярости. Он схватил ее за волосы и запрокинул ее голову назад. Заглянул ей в глаза. И жадно впился губами в ее влажно блестевший рот.

На обед комиссар Мельциг решил пойти к Марчелло. Ему принадлежала маленькая пиццерия на Мюленштрассе, в двадцати минутах ходьбы от полицейского управления. Это было слишком далеко для большинства коллег комиссара, зато идеально подходило ему самому, так как он хотел побыть один. Кроме того, он соскучился по хорошей еде и хотел отвлечься. Правда, он должен был постоянно следить за собой, чтобы опять не погрузиться слишком глубоко в свои размышления.

Сегодня уже было не так холодно. Утром термометр показывал шесть градусов тепла. А сейчас уже точно было не меньше восьми. После морозов последних дней сегодняшний ветерок показался Берту почти теплым. Он заметил также, что после бесконечно долгого молчания сегодня впервые запели птицы. В воздухе чувствовалось приближение весны.

Берт знал, что такое впечатление было, скорее всего, обманчивым. Оттепель не продлится слишком долго. В этой местности зима начиналась по-настоящему только в январе, а бывало, и в феврале. Даже в апреле вполне мог пойти снег.

Марчелло приветствовал комиссара так радостно, что тому стало даже немного стыдно из-за того, что он давненько не появлялся здесь. Всякий раз хозяин пиццерии производил на Берта впечатление неверного, ненадежного, но тем не менее горячо любимого члена большой итальянской семьи. Он провел Берта к самому удобному столику у окна и принес ему аперитив за счет заведения. Потом, насвистывая, не спеша вернулся назад к стойке.

Со своего места комиссар хорошо видел двор, который летом всегда был заставлен столиками, вокруг которых теснились посетители. Сейчас он производил мрачное и печальное впечатление. Всего лишь несколько морозоустойчивых плетей плюща еще цеплялись за побеленные стены, которые летом были сплошь покрыты зеленью и цветами вечнозеленой розы и голубыми клематисами. Земля была усыпана почерневшей гниющей листвой. Грязная пластиковая бутылка перекатывалась под порывами ветра взад и вперед по двору. У задней стены, которая от сырости уже наполовину обсыпалась, стоял обшарпанный стол, на котором сидела белая кошка. Она давно жила при пиццерии, но ей не разрешали заходить в помещение. В результате несчастного случая два или три года назад она лишилась своего пушистого хвоста. Когда кошка вот так гордо сидела, поджав лапы и не обращая внимания на царившую вокруг разруху, она напоминала Берту кошку — предвестницу смерти. Возможно, всякий раз, когда заглядываешь ей в глаза, поблизости умирает человек.

Берт отогнал от себя эту вздорную мысль и раскрыл меню. Он всегда внимательно изучал его, хотя знал уже почти наизусть и каждый раз заказывал одно и то же блюдо. Краем уха он слышал, как Марчелло говорил с кем-то по телефону по-итальянски. Сначала комиссар еще различал отдельные слова, но потом они слились в спокойное, почти усыпляющее монотонное пение.

Идеальное место, идеальное время, чтобы поразмыслить. Берт передал в прессу фотографию Ильке. Это вызовет поток звонков. Большинство из них не облегчат его работу, а, скорее всего, удвоят ее. Тем не менее это был шанс, так как в конечном счете все зависело от одного-единственного решающего показания свидетеля.

В деле исчезновения Ильке не было других родственников, кроме матери, брата и тети и ее семьи. Это сильно ограничивало возможность получения информации. В самое ближайшее время комиссар решил побольше узнать о брате Ильке. Возможно, позже ему надо будет нанести визит в школу, где училась Ильке.

— Прего? — Марчелло одарил его лучезарной улыбкой. Он считал чрезвычайно отрадным тот факт, что среди его постоянных клиентов был сам комиссар полиции. Он постоянно напоминал об этом Берту. Казалось, что умышленные и неумышленные убийства просто очаровывали его. Это было довольно странно, так как большинству людей от расследований преступлений, связанных с убийствами, становилось жутко. Они старались как можно скорее забыть все, что было связано со смертью. Как будто смерть была заразной, особенно если она оказалась насильственной.

Берт заказал лазанью. Как всегда. И Марчелло записал заказ. Как всегда. Они вели себя как актеры в многократно сыгранной пьесе.

— Э ун аква минерале? — спросил Марчелло.

— Ва бене, — подтвердил Берт.

Казалось, что они оба дорожили этим ритуалом. Возможно, потому, что оба пришли к выводу, что привычки такого рода благотворным образом определяют структуру будней.

Пока Берт ждал заказанную лазанью, он решил просмотреть свежую газету. Сегодня утром он еще не успел этого сделать. Марчелло не мешал ему. Более того, у Берта возникло впечатление, что хозяин пиццерии энергично охранял покой своего «комиссарио». Вновь прибывающих клиентов он усаживал за столики в другом конце зала, так что Берт мог без помех углубиться в чтение.

С легким волнением комиссар обратился к фельетону. При этом он особенно не надеялся на счастливый случай и на то, что именно сегодня ему попадется статья о Рубене Хельмбахе. Действительно, в газете не было ни одной статьи о живописи, а только статья о концерте двух неизвестных ему сопрано и статья о фотовыставке, которая ничего ему не говорила.

Видимо, надо больше времени уделять своему образованию, подумал он, достал мобильник и набрал домашний номер.

— Мельциг. — В голосе Марго чувствовалась нервозность. Как и в большинстве случаев. Когда в последний раз она была спокойной и уравновешенной?

— Это я, — сказал Берт в трубку. — Скажи-ка, ты помнишь художника Рубена Хельмбаха?

— Добрый день, — язвительно ответила она. — Ведь уже обед. Я, конечно, не могу рассчитывать на то, что ты поинтересуешься, как мое здоровье.

— Извини. Я спешу. Итак, ты помнишь его?

— Рубена Хельмбаха? Ты спрашиваешь всерьез? Да он сейчас настоящая звезда среди художников нашего времени. Во время последнего отпуска мы ходили на его выставку. Ты должен об этом еще помнить.

Мозг Берта справился с этой труднейшей задачей. Последний отпуск они провели год тому назад в Восточной Фрисландии, а выставка состоялась в каком-то маленьком прибрежном городке, название которого он никогда прежде не слышал и уже давным-давно снова позабыл.

Марго подсказала ему: «Альтумнерзиль».

— Точно. На языке вертелось.

Марго вздохнула, как будто только сейчас узнала, что он был умственно отсталым.

— Ты можешь вспомнить о чем-нибудь особенном? — спросил комиссар.

— Только о том, что он рисовал одних лишь молодых девушек. Иногда довольно странно, в манере Пикассо, на других картинах снова романтично, возможно, как Шагал.

Марго всегда обладала феноменальной способностью запоминать все впечатления и систематизировать их. Часто она приводила этим Берта в смущение, но иногда оказывала ему неоценимую помощь. Он поблагодарил ее и отключил мобильник, пока она снова не перевела разговор на его упущения и недостатки.

Вскоре Марчелло принес лазанью. За едой комиссар еще раз обдумал информацию, полученную от жены. И на этот раз память не подвела его. Он вспомнил, как удивился тому, что девушки на всех картинах были очень похожи. Он тогда еще подумал, что, возможно, это объяснялось тем, что у художника была только одна модель.

Однако между тем теперь ситуация, по-видимому, изменилась. Как известный художник, он наверняка не испытывал трудностей в этом отношении. Девушки, наверное, стояли в очереди, чтобы позировать ему. Берт почувствовал в желудке знакомое «ползание мурашек». Так происходило всегда, когда его размышления приобретали конкретные очертания, когда он, так сказать, брал след. Вот за такие моменты он и обожал свою профессию.

Внезапно Рубен отпустил ее. Ильке не была готова к этому и, пошатнувшись, задела стул. Он с грохотом упал. Этот шум нарушил опасную тишину.

— Я не хочу так, — тихо сказал Рубен, — только не так.

Он взял тряпку, открыл бутылку скипидара и начал протирать руки.

— Переоденься.

Ильке исчезла за мольбертом и быстро натянула на себя джинсы и свитер. Она никак не могла привести в порядок свои мысли. И знала только одно: она не хотела назад в подвал.

— Давай поговорим, — предложила она, чтобы выиграть время. — Пожалуйста, Руб.

Услышав свое ласкательное прозвище, он вздрогнул.

— Мы же всегда обо всем говорили, — напомннла Ильке. — Разве ты уже забыл?

От резкого запаха скипидара ей стало плохо. Она прижала руку к животу.

— У нас никогда не было тайн друг от друга, мы полностью доверяли друг другу.

В то время как Ильке говорила это, ей стало ясно, что она говорила прежде всего о себе самой. Рубен всегда казался ей волшебником, который окружен тайнами. Она никогда не могла угадать, о чем он думал, никогда не знала, что он сделает в следующий момент. И она всегда боялась вызвать его недовольство. Для нее не было ничего страшнее, чем мысль, что он не будет ее больше любить.

Рубен повернулся к ней. Ильке испугалась, когда увидела его лицо. Оно было искажено от противоречивых чувств, охвативших его.

— Ты спрашиваешь меня, забыл ли я все.

Он расхохотался. С таким же успехом он мог расплакаться или разразиться криком. Внезапно он заговорил с ледяным спокойствием:

— Я помню все. Я помню каждое слово, каждое прикосновение. Все проклятые годы разлуки я хранил это в памяти. Я думал о тебе каждый день, каждый час и каждую минуту. И ты еще спрашиваешь меня, забыл ли я?

Ильке в ужасе отшатнулась. Это было безумие. Он же не мог полностью вычеркнуть время между тогда и сегодня.

— Это пугает тебя? — Он медленно двинулся к ней, уронив пропитанную скипидаром тряпку на пол. — Неужели это никак не дойдет до тебя? Верность, Ильке. Или для тебя это просто обычное слово из словаря? Неужели я должен объяснять тебе, что оно означает?

Ильке почувствовала спиной холодное оконное стекло. Она посмотрела через плечо. Деревья и небо. Ничего больше. И никого. Ее крик только лишь вспугнет птиц. А может быть, и нет. Ее плечи безвольно поникли.

Рубен погладил ее по волосам. Запах скипидара стал просто невыносим. У нее к горлу подкатился комок. Ильке нагнулась, и ее вырвало.

Когда позвонила Ютта, Имке в обществе матери пила кофе в зимнем саду. Вместо звонка на телефоне прозвучала одна из известных шотландских мелодий, и мать Имке, которая ценила все традиционное, скептически усмехнулась.

— Но конечно, мое сокровище, — сказала Имке. — И твоя бабушка тоже здесь. Мы будем рады видеть тебя.

— Она придет? — спросила ее мать.

Имке кивнула.

— Слава тебе господи. Обычно она совсем не показывается у меня дома.

— Она взрослеет. Такова жизнь.

Имке редко удавалось понять свою мать. Неужели она не беспокоилась о Ютте, которую чуть было не потеряла всего лишь несколько месяцев тому назад? Или она просто целиком и полностью доверяла ей? Между бабушкой и внучкой существовала тесная привязанность, которая позволяла устранять любое недоразумение. Имке не могла вспомнить ни об одной серьезной ссоре между ними.

— Я подозреваю, что девочки и Майк ведут свое собственное расследование, действуя на свой страх и риск. Не могла бы ты вразумить ее, мама?

Впервые Имке заметила, что ее мать стала совсем старенькой. Солнечный свет падал на ее лицо, отчего кожа стала похожей на пергамент. Но это было еще не все. На какое-то мгновение на ее лице мелькнуло выражение абсолютной беспомощности. Однако она тут же снова взяла себя в руки.

— Я боюсь, что это ничего не даст. Ютта унаследовала мое упрямство. — Она улыбнулась. — И не любит, когда кто-то пытается обуздать ее.

— Значит ли это, что я должна безропотно наблюдать, как она сама себя губит?

— Конечно нет. Ее можно выслушать. И дать совет. Но осторожно. А на большее вряд ли можно рассчитывать.

Она окинула взглядом зимний сад и немного помолчала.

— А не мог бы этот Тило применить свое чудо-оружие?

— Перестань называть его этот Тило, мама. Он стал частью моей жизни. И в какой-то мере жизни Ютты. Они очень хорошо понимают друг друга.

— Вот именно. — Она задумчиво нахмурила лоб. — Он же психолог, не так ли? Разве такие люди не легче находят подход к другим людям?

«Этот Тило». «Такие люди». Но возможно, она не имела в виду ничего плохого.

— Еще чашечку кофе, мама?

— Непременно. Он так хорош, что ради него я готова пожертвовать своим сном.

Имке стояла у кофейной машины, когда раздался звонок в дверь. Ютта быстренько чмокнула ее в щеку и поспешила прямиком в зимний сад, чтобы долго и сердечно обниматься со своей бабушкой. Имке заметила разницу. Это больно укололо ее.

«Не будь дурочкой, — подумала она, — они видятся так редко». Однако ревность не проходила, и ей не оставалось ничего другого, как просто не обращать на нее внимания. Имке приготовила кофе и для дочери.

— Деточка, ты все худеешь, — сказала бабушка Ютте. — Опять замучила любовная тоска?

— Все позади, бабушка. — Ютта взяла со стола кусок медового пирожного и принялась с аппетитом уплетать его. — А как твои дела? Продала еще одну картину?

«Как ловко она меняет тему разговора, — подумала Имке. — А моя мама сразу попалась на эту уловку».

— Уже четыре. Представляешь, они улетают как горячие пирожки. При этом рисование для меня всего лишь обычное упражнение для пальцев, чтобы сохранить их подвижность. С таким же успехом я могла бы заниматься плаванием, но ненавижу хлорированную воду, а о гимнастике для стариков всегда была невысокого мнения.

Ютта одарила ее чарующей улыбкой и слизала остатки ванильного крема с уголков рта.

— Впрочем, мама, — сказала она, — этот журнал по искусству…

«Ремесло и искусство»?

— Да. У тебя есть последние два-три номера?

Имке сразу же насторожилась. Ее дочь никогда не интересовалась ни литературой, ни живописью. Зачем ей понадобилось «Ремесло и искусство»?

«Сдержись, — подумала она. — Ничего не спрашивай. Доверяй дочери. Возможно, ее вопрос никак не связан с пропавшей девушкой». Имке поднялась в свой кабинет, нашла на полке рядом с письменным столом оба последних номера и взяла их с собой вниз.

— Спасибо. Очень любезно с твоей стороны.

Ютта не удостоила журналы вниманием, положила их на стол рядом со своей тарелкой и позволила себе взять еще один кусок медового пирожного. При этом она продолжала оживленно беседовать с бабушкой. Они весело смеялись, и Имке вдруг с ужасом почувствовала, что ей захотелось накричать на обеих.

— Зачем они тебе? — услышала она свой голос, хотя твердо решила не спрашивать Ютту ни о чем.

Ютта с невинной миной выдержала ее взгляд.

— Брат Ильке известный художник, и я вспомнила, что в одном из последних номеров видела статью о нем. — Она невозмутимо пожала плечами. — Я просто хотела посмотреть, что именно он рисует.

Если бы речь шла о брате какой-нибудь другой подруги, то этот ответ вполне устроил бы Имке. Но в данном случае речь шла о брате пропавшей девушки.

— Пожалуйста, Ютта, — сказала она, — не подвергай себя снова опасности!

— Мама! Я просто хотела бы прочитать эту статью.

Имке не поверила ни одному ее слову.

«Отпусти ее, — сказал Тило. — Иначе ты ее потеряешь».

Разве был у нее выбор?

— Еще кофе? — спросила она.

— С удовольствием, — улыбнулась ей Ютта. Ее ребенок. Уже взрослая женщина.