Имке свернула с автобана. Ей очень хотелось сначала заехать в Брёль и навестить Ютту, но она знала, что дочь не любит такие сюрпризы. Наверняка ей покажется, что мать снова контролирует ее.

Имке не могла себе представить, что общение с собственным ребенком может стать таким сложным. Ведь еще совсем недавно Ютта с сияющим от радости лицом бежала ей навстречу, если она отсутствовала хотя бы час. Имке живо представила себе эту сцену и почувствовала, как у нее на глаза навернулись слезы. В последнее время такое случалось с ней довольно часто.

Возможно, таким образом постепенно начинал сказываться возраст. Ее отец в последние годы своей жизни плакал при каждом удобном случае. При этом он совершенно не стыдился своих слез. Они медленно стекали у него по щекам, а он иногда забывал даже вытирать их. За это Имке любила его только еще сильнее.

Когда показалась деревня, Имке опустила стекло, чтобы почувствовать дуновение свежего, холодного воздуха. Наконец-то дома. Не пройдет и десяти минут, как она усядется в кресло в зимнем саду с чашечкой кофе в руках и будет смотреть в окно. И осознавать, что наконец снова там, где ей и надлежит быть.

Ей до чертиков надоели многочисленные чужие городишки. Она устала от гостиничных номеров с их кондиционерами и ковровыми покрытиями на полу. Она бы с удовольствием обошлась без однообразных завтраков в буфетах. Точно так же как и без обедов в одиночестве в маленьких ресторанчиках и сельских гостиницах.

Даже в этот серый январский день казалось, что от мельницы исходит сияние. Ничто уже не напоминало те заброшенные каменные развалины, в которые Имке влюбилась с первого взгляда. Она поставила перед собой задачу вернуть этому израненному строению его былое достоинство, и ей удалось претворить это в жизнь.

Когда она вышла из машины, к ней подбежали Эдгар и Молли. Имке присела на корточки, чтобы погладить кошек. Ей хотелось думать, что кошки скучали по ней, но по их виду этого нельзя было определить. Иногда после возвращения из длительной командировки они некоторое время игнорировали Имке, словно были обижены на нее, но это никогда не продолжалось слишком долго.

Имке вынула из багажника дорожную сумку и повернулась к дому. И сразу заметила его. Тило. Он стоял в двери и улыбался ей. Она чувствовала, что он рад ее приезду, и больше всего на свете ей хотелось оставить сумку в покое и со всех ног броситься к нему.

Однако Имке сдержалась. Ей постоянно мешало проклятое воспитание. «Никогда не показывай мужчине, как ты его любишь». Кто внушил ей это, ее мать? Или в этом было виновато время, в которое она выросла? «Реже показывайся на глаза, тогда тебя будут ценить еще больше». Что за чушь. Имке медленно направилась к дому. Она была так рада, что у нее даже защемило сердце.

Тило оттолкнулся от дверного косяка и распахнул объятия. Тогда Имке бросила свою сумку и кинулась ему на шею. Тило крепко прижал ее к себе. Он целовал ее волосы, щеки, нашел губы. Имке почувствовала слабый аромат лосьона после бритья, который исходил от его кожи. Она сама выбирала его. Правда, не совсем бескорыстно, так как сходила с ума от этого запаха.

Имке внимательно посмотрела на Тило. У него был очень усталый вид. Видимо, он опять слишком много работал. Не щадил себя ради своих пациентов. Имке хорошо знала, какое значение имела для него работа, и относилась к этому с уважением. Однако, если она действительно нуждалась в нем, Тило всегда находил для нее время. И для Ютты. Он уже неоднократно доказал это.

Тило приготовил обед. Это глубоко тронуло ее, так как он был не очень хорошим поваром. На этот раз он решил угостить ее тушеным мясом с рисом. Во время еды Имке рассказывала о своей поездке, а Тило слушал ее. Она наслаждалась его вниманием и интересом. Она заметила, что ей было очень приятно, когда он выразил свое сожаление по поводу кражи. Этот человек был для нее как подарок небес. От этой мысли она чуть было опять не прослезилась.

Рубен стоял за мольбертом и рисовал. Уже много раз звонил телефон, но он не поднимал трубку. Когда он был занят своей работой, его ничто больше не интересовало, он отгораживался от внешнего мира и полностью концентрировал свое внимание на картине, для него существовали только краски и формы.

Многие великие мастера работали таким же образом в состоянии почти наркотического опьянения, которое заставляло их забывать о голоде и жажде. При этом они обычно мучились и страдали и лишь иногда, крайне редко испытывали состояние счастья. Они существовали и сегодня, новые Шагалы, Пикассо, Мюнстеры и Гогены. Их нельзя было встретить в пивных и художественных кафе, настоящих Кало, Модерсон-Беккер и Дали. Их нужно было искать. У каждого из них была своя форма одержимости или безумия. И каждый из них оставался верен ей. Как и Рубен.

Он снова писал портрет Ильке. Каждой новой картиной пытался воскресить в памяти ее образ, свой дом и свою жизнь. И с каждой новой картиной убеждался, что это ему опять не удалось. Иногда, рисуя ее волосы, он не мог вспомнить, каким цветом они отливали в лучах солнца. Нередко случалось, что забывал оттенок ее кожи.

Тогда от разочарования и ярости он начинал крушить обстановку в своей студии. После такой вспышки гнева падал обессиленный на пол и не мог без посторонней помощи встать. Каждый раз Юдит находила его в таком состоянии. Она помогала ему встать, осторожно вела в дом, укладывала на диван и укрывала шерстяным пледом. Потом пододвигала к дивану кресло и подсаживалась к нему.

Какое-то время она просто смотрела на него, потом брала с полки какую-нибудь книгу. Рубен прислушивался к шелесту перелистываемых страниц. Его глаза начинали слипаться, и он засыпал.

Юдит охраняла его сон. Она отгораживала его от внешней жизни, пока это было необходимо, ходила за продуктами, готовила и обедала вместе с ним. Очевидно, она считала его самым одиноким человеком в мире. Пожалуй, так оно и было. Одинокий. Всегда и везде один.

Картина снова не удавалась. Рубен бросил палитру и кисти на стол и энергично потер лицо руками. Сегодня он был явно не в форме. Юдит проводила оба выходных дня с родителями. Он слишком долго оставался один.

Одиночество могло стать настоящей мукой. Вероятно, оно могло даже погубить человека, если продолжалось достаточно долго. Возможно, сначала ты становишься таким, как Анна Хельмбах, меняешь одиночество дома на одиночество в пансионате для душевнобольных, а потом шаг за шагом теряешь контроль над собой. Пока одиночество окончательно не добьет тебя.

Он должен был что-нибудь поесть, хотя и не испытывал чувства голода. Рубен медленно побрел через сад в дом. Юдит появится только ближе к вечеру, после того как закончатся лекции в университете. Возможно, она захочет что-нибудь приготовить и поужинает вместе с ним. Временами он просил Юдит рассказать об учебе и охотно слушал ее. Рубен всегда хорошо чувствовал себя в ее обществе и с удовольствием смотрел на нее.

Каждый шаг давался ему с трудом. У него нестерпимо болели все кости. Видимо, так чувствует себя человек в старости. Рубен никогда не мог понять, почему большинство людей стремится прожить как можно дольше. Он лично не собирался становиться немощным, дряхлым стариком.

На кухне он сделал бутерброд и заварил чашку крепкого черного чая. С тарелкой и чашкой в руках он направился в столовую и сел за длинный обеденный стол. Здесь легко смогли бы разместиться двенадцать персон, и Рубен чувствовал себя за столом совершенно потерянным.

Цветы в вазе уже печально опустили головы. Их надо бы заменить свежими. Но даже это было выше его сил. Так бывало всегда, когда он работал над картиной. Он от всего отказывался, даже от сна. Повышенная нервная возбудимость положительно отражалась на его картинах. Краски на них становились такими насыщенными, что просто дух захватывало.

Однако его тело реагировало крайне болезненно. Рубен чувствовал себя разбитым и опустошенным. Глаза воспалились, губы потрескались. Ему хотелось поскорее лечь в кровать, но он знал, что не сможет заснуть.

Бутерброд показался Рубену совсем невкусным. Тем не менее он заставил себя съесть его. Ему нельзя было излишне ослаблять свой организм. Он должен был оставаться здоровым, так как у него появилась великая цель. Рубен мысленно прикинул, что предстояло сделать в ближайшие дни. Должны привезти мебель для нижних помещений, сначала для кухни, потом для остальных.

Для верхних комнат Рубен тоже нашел несколько красивых вещиц. Старинный книжный шкаф для жилой комнаты, расписной деревенский комод для столовой, простую, широкую кровать. Он уже провел одну ночь в доме и спал в новой кровати. Собственно говоря, он не собирался прикасаться к ней до первой ночи с Ильке, но потом ему подумалось, что таким образом он станет только ближе к ней.

Он уже все испробовал. Ходил на вечеринки, посещал театры, приводил домой девушек. Время от времени даже заводил любовные интрижки. Нельзя было сказать, что он не нравился женщинам, совсем наоборот. Они сами вешались на него. Но каждый раз ему чего-то не хватало. Или было слишком много. У одной полностью отсутствовало чувства юмора. Другая была тщеславна. Третья слишком громко смеялась.

Часто бывали просто нарушены пропорции. Женщина могла быть внешне очень привлекательной, но не понимала главного. Могла быть интеллигентной, но совершенно не разбиралась в живописи. На все это можно было закрыть глаза, подумал Рубен. Если бы не было Ильке.

Он встал, прошел на кухню и заварил себе еще одну чашку чаю. Когда Рубен бывал изнурен работой, он пил крепкий и сладкий чай. Казалось, что тепло разливалось по всем его членам и напряжение спадало, в то время как кофеин снова бодрил, а сахар придавал ему силы.

С чашкой в руках он подошел к окну и выглянул наружу.

Скульптуры, которые он установил то тут, то там в саду, покрылись от сырости зеленью. Эти обветренные фигуры придавали саду элегантный и таинственный вид. Он решил оставить их здесь. Они относились к завершенному периоду его жизни.

Рубен вернулся в студию и полной грудью вдохнул не сравнимый ни с чем запах красок и растворителей. Теперь уже осталось ждать совсем недолго, подумал он и взял в руки палитру и кисти. Еще совсем немного, и Ильке будет позировать ему в любое время, когда бы он этого ни захотел. Он улыбнулся, и от этого у него стало легко на душе.

Рубен был так увлечен своей работой, что не заметил ее. Некоторое время Юдит стояла у стены, разделяющей соседние участки, и наблюдала за ним. Он стоял в ярком свете ламп, и его порывистые движения свидетельствовали о том, что у него наступил приступ просветления. Так Юдит мысленно называла этот процесс. Когда у него случался такой приступ просветления, не имело никакого смысла заговаривать с ним, — он отвечал механически, сам не понимая смысла произносимых слов.

Уже целых два года она работала у Рубена. Эту работу никак нельзя было назвать простой. Рубен нуждался в ней все двадцать четыре часа в сутки. Устраиваясь тогда на эту работу, Юдит не могла и предположить, во что ввязалась. Тогда. Казалось, с тех пор прошла целая вечность.

Он сразу понравился ей. Прежде всего его глуховатый, мягкий голос. От этого голоса у нее замирало сердце. И сегодня он продолжал так же гипнотически действовать на нее. При этом не имело никакого значения, что именно Рубен говорил. Ему достаточно было всего лишь откашляться или вполголоса напеть песенку, и Юдит тут же теряла голову.

С самого начала они решили обращаться друг к другу на ты. Ведь Рубен был не намного старше. На нее произвело очень большое впечатление, что в столь юные годы он был уже таким успешным художником. Его деньги и его самоуверенность вначале пугали ее. Но Рубен только подсмеивался над этим.

«Деньги! — Он презрительно скривил губы. — Деньги важны только по одной причине — они дарят тебе свободу. Ты можешь позволить себе все, можешь делать все, что захочешь. Ты можешь исполнить любую, самую заветную мечту».

При последних словах его лицо помрачнело. Но потом оно снова на миг озарилось улыбкой. Когда он улыбался, мир мгновенно преображался, становясь еще прекраснее.

В самом начале Юдит лишь убирала в доме. Но потом к этому стали добавляться все новые и новые обязанности. Теперь она занималась почтой Рубена, покупала для него продукты, готовила, отвечала на телефонные звонки, планировала его встречи. Так постепенно она стала для него незаменимой.

«Это Юдит, моя правая и левая рука», — так иногда представлял он ее своим знакомым.

В действительности так оно и было. Она стала его и правой и левой рукой. Вскоре он ни о чем больше не заботился, кроме как о своей живописи.

— Избавь меня от общения с людьми, — часто говорил он и уединялся в своей студии. Обычно на несколько часов, а иногда и на несколько дней.

Юдит старалась изо всех сил. И тем не менее никак не могла избавиться от чувства, что этого было недостаточно. Если он выглядел изнуренным, она винила в этом себя. Она должна была бы лучше позаботиться о нем, должна была бы уговорить его отдохнуть, должна была бы…

Неужели он не воспринимал ее как живого человека только потому, что ей никак не удавалось быть безупречной? Многие мужчины влюблялись в нее. У нее были длинные, светлые волосы, которые отливали серебром, когда на них падал свет. Ее кожа была светлой и ухоженной, а тело стройным и тренированным. Она проводила много времени в спортзале, для того чтобы… да, для чего?

Для того, чтобы Рубен обратил на нее внимание. Чтобы доказать ему, что она была не просто девочка, помогавшая ему организовать быт. Но он совершенно не замечал ее. В том смысле, что не видел в ней женщину. Он смотрел на нее так, как брат смотрит на сестру. В его взгляде было доверие, симпатия, близость, но не было того, что она так страстно желала, — вожделения.

Как бы тщательно Юдит ни одевалась, ничто не волновало его. Мини-юбки, облегающие брюки, прозрачные блузки, струящиеся ткани, она все испробовала, однако не могла тягаться с девушкой на его картинах.

Когда она вот так стояла в саду и наблюдала за ним, что-то внутри нее сжалось, превратившись в крошечную, болезненную точку. Юдит обхватила себя руками за плечи. Семь градусов ниже нуля. На морозном воздухе из ее рта вырывалось белое облачко пара.

Рубена нельзя было оставить одного даже на каких-то два дня. Даже отсюда она заметила, как он исхудал. Он всегда быстро терял вес. Несколько дней без регулярного питания — и казалось, что его щеки уже ввалились. Юдит взяла себя в руки и быстрым шагом пересекла сад.

Он заметил ее, прежде чем она успела постучать, и открыл дверь.

— Ради всего святого, Юдит, ты же совершенно окоченела!

Он привлек ее к себе и начал растирать ей спину. Неожиданная близость доставила Юдит немало хлопот. Она почувствовала запах краски и скипидара, а также ощутила слабый аромат его кожи. Ее щека лежала у него на плече. Еще немножко вправо, и она смогла бы поцеловать его в шею и…

Юдит поспешила высвободиться из его объятий.

Рубен действительно выглядел плохо: бледный, переутомленный и похудевший. Его кожа приобрела под глазами голубовато-фиолетовый оттенок. Так бывало всегда, когда он слишком мало спал и плохо питался. Его левое веко нервно подергивалось. Видимо, он испытывал сильный стресс.

— Когда ты ел в последний раз? — спросила Юдит.

Рубен пожал плечами.

— Сегодня? Вчера?

Он не ответил, как всегда избегая смотреть ей в глаза. Тяжело вздохнув, Юдит обвела взглядом студию. Вдоль стен стоял целый ряд новых картин, почти готовых, на других были сделаны лишь первые наброски. Видимо, все эти два дня он работал без перерыва.

— А когда ты спал? — спросила она.

— Господи! Здесь что, трибунал инквизиции? Я съел бутерброд. И пил чай. Сегодня.

Рубен мог тут же наорать на нее, а в следующую минуту, чувствуя свою вину, униженно попросить у нее прощения. Юдит уже давно привыкла к этому. Тем не менее у нее иногда возникало чувство страха. Когда он терял самообладание, то становился сам не свой. Однажды он разбил в щепки стул о стену, в другой раз разгромил кухонный стол.

После этого он снова становился кротким, как послушный ребенок. Начинал подлизываться к ней своим нежным голосом, пытался обезоружить ее своей неотразимой улыбкой. Юдит была целиком и полностью в его власти. Слава богу, что он, кажется, не догадывался об этом.

Рубен почти ничего не знал о ней. Он никогда не интересовался другими людьми, даже во время доверительных бесед оставался на удивление безучастным. Как будто он был существом с другой планеты, снабженным вполне обычной человеческой оболочкой, однако совершенно пустой внутри.

— Что ты думаешь о чашке крепкого горячего чая и омлете с ветчиной и грибами?

Она знала, что на это он не скажет «нет». Его всегда можно было соблазнить как омлетом, так и крепким, сладким чаем. Кроме того, у него была нечистая совесть, так как он только что наорал на нее. Так что ему не удастся легко отделаться от нее.

— Отлично. — Он равнодушно кивнул и снова повернулся к мольберту.

Юдит не нужно было подходить к мольберту, чтобы узнать, что же он рисовал на этот раз. Девушку своей мечты, что же еще? Очаровательную и таинственную незнакомку, то погруженную в свои мысли, то шаловливую, иногда очень юную, а временами чувственную и соблазнительную. Но у него были и картины, на которых она была печальна, с таким выражением в глазах, от которого бросало в дрожь.

Порой Рубен изображал ее в искаженном виде, сдвигал черты лица, помещал глаз на лоб, губы на щеку, делал из нее получеловека-получудовище. Это были дни, когда он метался по дому вне себя от беспокойства, когда Юдит было запрещено заговаривать с ним, когда они проходили мимо друг друга как чужие.

Какое-то время Юдит испытывала чувство ревности. Она ненавидела эту девушку с огромными, мечтательными глазами. Но как она могла бороться с соперницей, которая неизменно оставалась бестелесной и существовала только на картинах Рубена? Что она могла ей противопоставить? Ничего.

Юдит вышла из студии и тихо прикрыла за собой дверь. Рубен изголодался, и она собиралась что-нибудь приготовить для него. Забота о нем позволяла ей быть ближе к нему. Довольно скромная близость, крошечный кусочек счастья, но в данный момент она не могла рассчитывать на большее.

Проходя по саду, Юдит еще раз обернулась. Рубен стоял у мольберта, слегка наклонившись вперед. Как и прежде. Казалось, будто их короткой встречи вообще не было.

Наконец-то снова один. Каждое произнесенное слово было для него как удар плетью, каждый взгляд невыносим. Он любил Юдит, но в такие моменты даже ее присутствие было трудно вынести. Он рисовал, не останавливаясь ни на секунду. Казалось, что пальцы Рубена двигались сами собой независимо от его мыслей. Словно они сами знали, какие линии должны нарисовать. Они сами принимали нужное положение, намечали световые пятна, создавали тени.

С картины на него смотрела Ильке. Рубен рассматривал ее волосы, которые казались, пожалуй, слишком пышными для ее узкого лица. Его охватило нестерпимое желание зарыться в них обеими руками. Он бросил палитру и кисти на стол. Вытянул руки вперед. И застыл в таком положении.

Рубен услышал мучительный стон и не сразу понял, что тот слетел с его собственных губ. В нем слышалось такое отчаяние и такая мука, что он испугался. Его руки все еще были вытянуты вперед, словно существовали отдельно от тела. Но там впереди не было волос, к которым они могли бы прикоснуться. Там был лишь влажный холст и ничего больше.

И крик, который затем услышал Рубен, видимо, вырвался из самой глубины его души, ведь здесь не было больше никого, кроме него самого. От охватившей его печали к горлу подкатился комок, причинявший ему нестерпимую боль. Рубен схватил холст, поднял его над головой и со всей силы швырнул в окно. Холст отскочил от стекла, упал на стол, опрокинул стаканы с краской и с шумом сполз на пол.

После этого наступила тишина. Тишина была такой абсолютной, что у Рубена зашумело в ушах. На оконном стекле отпечаталась яркая цветная полоса.

Рубен стоял посреди комнаты, хватая воздух широко открытым ртом. Вспышка ярости ничего не изменила в его отчаянии, она только лишила его последних сил. Он услышал, как Юдит позвала его к столу. Оставив все, как есть, Рубен вышел в темноту. Холод приятно остудил разгоряченную голову и быстро привел его в чувство. Время пришло. Он не мог больше ждать.