В общем, Хенрик ушёл поглядеть на людей, про которых говорил трубочист, а барон ещё острее почувствовал всю серьёзность момента, а главное — что остаётся у него совсем мало времени. Городские власти не зря пошли на такой шаг, они уже не стеснялись дать ему понять, что следят за ним, то есть показали ему, что он их враг, а значит, ещё немного — и они начнут в открытую ему противодействовать. Ему нужно было спешить, и он заговорил:

— Виг Черепаха сделал своё дело?

— Всё получилось. Уж досталось этому Рейнхаусу. Ребята обозлились на него малость, им пришлось ждать его до утра. Пока он там забавлялся со своей девкой да отсыпался, они ждали его на улице, а ночью-то лужи замерзали, вот они уж ему всё припомнили, и слуга его тоже получил изрядно. Сломали ему и ногу, и руку. Кажись, правую. Ну и башку отбили малость, и по хребту дали.

— Вы сказали, что это ему за судью? — вспомнил генерал, так как это было важно. При этом он полез в кошелёк, чтобы достать оттуда серебро.

— Конечно, конечно, — заверил его бандит. — Всё как уговаривались. Мы про всё помним.

Он забрал у генерала серебро и не постеснялся сразу его пересчитать. И когда убедился, что деньги выданы верно, стал уже собираться, но генерал его остановил жестом: э, нет, дорогой друг, мы ещё не поговорили о главном. И после спросил у трубочиста:

— Ну а как прошло дело с храмом?

Если раньше Гонзаго — наверное, по причине своего непростого ремесла — говорил тихо, то теперь он вообще перешёл на шёпот.

— Уж и не знаю, чего вы хотели тем делом добиться, но шум после него получился знатный.

— Вот как?

— А то вы не знаете? — продолжал шептать Гонзаго. — Весь город о том лишь и говорит, — он сделал паузу. Его неумытое лицо было серьёзно, смотрел разбойник на всё загнанным волком. — Верный человек сказал мне, что городской прокурор ездил нынче в сенат, просил денег, сто монет, чтобы объявить награду. Сто монет не за поимку, сто монет тому, кто лишь укажет на злодеев, даже если что-то просто слышал про тех, что совершили святотатство.

— О, — соглашался с озабоченностью бандита генерал. — Видно, это для них важно.

— Ещё бы! — продолжал Гонзаго. — Весь город о том говорит. Дамы из первых семейств приезжали к храму мыть его, не побрезговали.

Волков заметил, что храбрый человек, сидящий перед ним, если и не был напуган, то явно был встревожен. И для генерала это был хороший признак. Отличный признак. Признак того, он находится на правильном пути. И, почувствовав это, он решил не миндальничать, а брать, что называется, быка за рога.

— Друг мой, с храмом всё вышло так, как я и хотел, — произнёс он, получив в ответ лишь удивлённый взгляд собеседника. Уж и не знаю даже, что вы за человек, говорил взгляд трубочиста. И, не обращая на это удивление внимания, барон продолжал: — Надобно то же самое сделать и с молельным домом еретиков.

— Что? — ловкач, уверенный в себе разбойник даже растерялся, услыхав такое. А потом и закачал головой: — Нет. Нет… Вы уж извините меня, добрый господин, но нет… Человечек, с которым я делал дело… Так к нему приходили судейские, расспрашивали, он от страха чуть не помер.

— Ты же говорил, что он такой храбрец, что все-все церкви в городе за деньги готов перемазать? — насмешливо напомнил генерал трубочисту.

— И я так думал, а оно вон как развернулось… Оно… Как судейский человек придёт да начнёт расспрашивать, у многих храбрости поубавится, — разумно предположил Гонзаго. И, чуть помолчав, добавил: — Особенно когда на площади народ орал: «четвертовать, четвертовать»…

Генерал засмеялся; он всем своим видом показывал трубочисту, что ничего страшного не произошло, мало ли, кто там что орёт на площадях, сам же тем временем снова полез в кошель, в отдельный его кармашек, и достал оттуда три — три! — золотых дублона. И, укладывая монеты на стол перед трубочистом, произнёс:

— Повышаются риски — повышаются и ставки.

Но золото, лежащее на столе, произвело на трубочиста обратный эффект, он снова стал качать головой и даже поднял руки.

— Нет, не нужно мне; вы, добрый господин, даже и не просите!

— А я и не прошу, — вдруг резко сказал генерал и, поймав трубочиста за грязный ворот, дёрнул на себя, — тебе, дураку, плаха грозит с палачом, который тебя порубит, как говядину, на куски. И единственный, кто тебя может защитить от этого, сидит перед тобой и предлагает тебе кучу денег. Понимаешь? Я единственный, кто тебя может защитить. Так что прекрати ерепениться, бери деньги и делай то, что должно. И не бойся никого, в худшем случае уйдёшь из города со мной, я тебя не брошу.

Гонзаго ничего не отвечал, только смотрел на барона; он размышлял, и эти размышления давались ему непросто. Трубочист всё никак не мог принять решение.

— Бери, говорю, золото, — продолжал генерал, наконец выпуская одежду собеседника и меняя тон на более мягкий. — Один золотой отдашь своему храброму золотарю, два — твои. Хорошие деньги, хоть и риск немалый.

Гонзаго, хоть всё ещё тревожился и опасался, но на монеты, что лежали перед ним, уже поглядывал. Ему не хватало самой малости, чтобы взять деньги, и генерал нашёл, что добавить к уже сказанному.

— Даю тебе слово Рыцаря Божьего, что, случись с тобой беда, твоя семья будет жить в сытости.

После этого Гонзаго молча встал и сгрёб золото со стола.

— Дело должно быть сделано нынче ночью, — произнёс генерал. — Молельный дом еретиков находится у Восточных ворот.

— Я знаю их церковь, — заверил генерала трубочист.

— Скажи золотарю, чтобы товар свой не экономил, — сказал Волков бандиту, прежде чем тот ушёл, — залейте их капище как следует.

А когда трубочист ушёл, к нему вернулся аппетит, его настроение улучшилось. Странное дело, но он почему-то был уверен, просто знал, что этот ловкий человек всё сделает, всё устроит, как нужно. И то, что этой грязной работой не придётся заниматься его офицеру и его солдатам, радовало его. И даже возвращение Хенрика с докладом, что какие-то типы торчат рядом с казармами, ни настроения, ни аппетита ему не испортило. А вернувшийся фон Готт ещё и улучшил его настроение, сообщив, что Фриц Ламме покинул город, выехав из ворот перед самым их закрытием.

*⠀ *⠀ *

Он с удовольствием съел всю курицу и выпил немало вина из запасов полковника Брюнхвальда, которые тот закупал для офицерского стола. И когда вернулся капитан Нейман и сел перед генералом, желая доложить об увиденном, тот произнёс:

— Дорогой капитан, рад сообщить вам, что в том недостойном деле, о котором я упоминал, ваше участие не нужно.

— Вот как? — в вопросе капитана прозвучало разочарование. Кажется, он хотел проявить себя, а уж в каком деле — в деле, достойном звания офицера или в каком-то грязном, — ему было всё равно.

— Да, нашлись люди, которым это дело по их достоинству, — и теперь генерал уже точно видел, что капитан расстроен и поэтому продолжил — Но у меня есть ещё одно дело, — тут Волков сделал паузу.

— Так скажите мне, что за дело, — настоял офицер.

— Дело-то очень… Деликатное. Дело, достойное не храбреца, как вы, а скорее, человека, что готов на поступки тайные, которые не должны быть преданы огласке.

— Я возьмусь за всякое дело, коли вам, господин генерал, оно будет полезно, — сразу уверил барона капитан. — А уж про то, что буду до конца дней своих про дело ваше нем как рыба, а то и вовсе забуду про него, так о том даю вам своё слово. Слово чести.

— Это как раз то, что я и хотел от вас услышать, — произнёс барон. Он не собирался сейчас продолжать этот разговор, и капитан, откланявшись, ушёл. Но перед этим сказал:

— Уж только дайте мне шанс проявить себя, господин генерал.

И Волков обещал ему это. К нему уже собирался подсесть Карл Брюнхвальд; барон видел, что его товарищ давно желает с ним поговорить. Дел и вправду накопилось немало, один вопрос с дровами нужно было решить: холодные сквозняки в казармах выдували всё тепло, дров купленных на месяц уже не осталось; да и вода в колодцах кончилась, а той, что собиралась за ночь, едва хватало лошадям; и ещё была куча всяких мелочей, на улаживание которых требовалось «добро» генерала, но и на этот раз начальнику штаба не удалось поговорить с командиром, так как вернулся майор Дорфус и сразу уселся за стол к генералу, и не просто уселся, ещё и принёс свою карту, разложил её перед Волковым.

— Осмотрелся я там, — он стал указывать на точки на карте. — Хорошо, что съездил, вот тут переулок, этого переулка не видел раньше, нужно отметить будет, — майор ткнул пальцем, — а ещё не видел вот этой заставы городской стражи. Тут околоток, а вот тут у них застава с рогатками, улицу на ночь перекрывают — наверное, от воров. Или чтобы приезжие не ставили телеги на улице.

— Дом Рейнхаусов посмотрели? — разглядывая карту, спрашивал барон.

— Посмотрел. Дом крепок у еретика.

— Крепок? — переспросил генерал. И в его голосе послышалось некоторая тревога.

— Крепок, но не цитадель, — успокоил его майор. — Ворота во двор отличные, но зато стена невысокая, можно будет перелезть, и с той стороны их открыть; двери в дом тоже крепкие, но я возьму с собой бревнышко… пять-шесть ударов, и покончу с ними. А ещё на эту улицу выходит одна стена дома, — он снова указывал пальцем, — там есть окна на первом этаже, они, конечно, закрыты ставнями, но ставни уложены не заподлицо и дерево не толстое, топорикам как раз под силу будут. В общем, ничего страшного, вскрою домик, слуг, говорят, там не много, четверо всего, и один из низ стар, а двое так и вовсе бабы, в семье четверо мужчин, я возьму с собой пару дюжин, не считая трёх десятков молодчиков нашего хранителя имущества; думаю, что справимся.

— Тем более что один из мужчин уже своё получил и в деле участия не примет.

— Вот как? Значит, трое мужчин? — спросил майор.

— Да, будет трое. А что со стражей? — интересовался генерал.

— Вот тут ближайший околоток, — указывал Дорфус, — и дабы не доводить дело до железа, я просто поставлю здесь на улице четверых людей с сержантом, не чтобы стражу задержать, а чтобы остановить всякого, кто за стражей побежит. Вот, — он снова указывал улицы на расписанных листах, — ещё можно побежать к северным воротам, но туда вон сколько бежать. Да и захочет ли стража покидать ворота и бежать куда-то в город спасать кого-то от грабителей?

— Тем не менее, вы и за этой улицей проследите.

— Да, хорошо, — обещал генералу майор.

Барон подумал, что сделал правильный выбор поручив это на самом деле не очень простое задание майору Дорфусу. Это был толковый офицер, умный.

— Ну, если у вас всё готово…

— Мне бы ещё хотелось встретиться с господином Вайзингером, узнать, что за люди от него будут, посмотреть, кто у них за главного, скоординировать всё.

— Это хорошая мысль, — согласился генерал. — Завтра у вас будет день, вот и займитесь этим.

— Непременно, — заверил его майор.

Уже было поздно, засиделся он, даже устал. Казалось, весь день ничего не делал, думал да разговаривал, но и это оказалось делом утомительным, особенно если всякий разговор требовал от него сосредоточенности и внимания, а иной раз и духовных усилий. Он уже хотел поехать к себе, но не смог, когда бросил взгляд в другой конец комнаты, где за другим столом рядом с лампой хмурился над бумагами Карл Брюнхвальд. Карл ни о чём не собирался просить Волкова, но тот и без этого чувствовал, что должен уделить своему начальнику штаба время, и не завтра, не когда-нибудь, а именно сейчас. И тогда генерал вздохнул и сделал знак стоящему в дверях Хенрику: придётся подождать. И произнёс:

— Карл, ну что там у вас?

Брюнхвальд сразу встал — нет, он точно ждал приглашения, — тотчас взял лампу, бумаги и подошёл к столу, за которым сидел генерал.

— Тут назрел вопрос про колодцы.

— Садитесь, Карл, — предлагает ему Волков, — а с колодцами… Берите воду за пределами нашего двора. В ближайших колодцах.

— Городские поднимут лай, — предупредил полковник, садясь напротив генерала.

— Поднимут… Пусть лают, — отвечал барон с пренебрежением. — А начнут кусаться… Выбивайте им зубы, Карл.

— Уже можно? — удивился Брюнхвальд.

— Судя по всему, Карл, судя по всему.

— Ну что ж, — полковник стал рассеяно перебирать свои бумаги, — значит, буду иметь в виду.

И в этих его словах генерал услышал обиду; да, его товарищ обижался на него, ведь за последние дни Волков почти не разговаривал с ним. С кем только ни шептался по углам, но своему настоящему товарищу и верному помощнику он не сказал о происходящем, о том, что он затеял, ни слова. Тот всё видел, но не говорил ничего. И, несмотря на поздний час, Волков рассказал Карлу и о Сыче, и о затее с турниром, и о том, как всё развивается, и к чему всё должно прийти. Брюнхвальд только глаза открывал всё шире и молчал всё это время, почти не находя слов, только к концу рассказа спросил:

— Отчего же вы мне ничего о том не говорили? Может, я чем-то смог бы помочь вам.

— Дело сие грязное, — отвечал генерал, морщась, — не хотел вас в него пачкать, тем более вы мне и так помогаете, взяв на себя все обязанности по гарнизону.

После чего воины проговорили, наверное, ещё час; Карл всё выспрашивал подробности свершённых дел, да и планы его интересовали. В общем, когда генерал рассказал всё товарищу, он уже так устал, что на дорогу к себе домой сил у него не осталось, и он улёгся в офицерской комнате на тощий тюфяк. Вспомнил молодость, но заснул сразу, как и бывало с ним в молодые годы.

⠀⠀