Отец Исидор обедал в комнате, в которой было сумрачно, так как окна были наполовину завешены, как будто святой отец боялся яркого дневного света. Обеденная зала дома епископа была невелика, но богата. Гобелены, ковры на полу, дорогая мебель, а на столе стояла роскошная серебряная посуда. Необыкновенной красоты, а значит, и цены. Она сразу бросилась в глаза барону. А ещё он подумал, что у епископа маленского такой дорогой посуды нет. Серебро у него к важным обедам, конечно, имеется, но когда он обедает один или в кругу близких людей, то ест из простой глиняной тарелки.

Волков отпустил локоть монаха и, не обращая внимания на округлившиеся от удивления глаза старенького епископа, шагнул к нему, преклонил колено и склонил голову.

— Благословите, святой отец.

Словно повинуясь напору этого большого человека, отец Исидор тут же достал свою стариковскую руку из меховой накидки и осенил темя генерала святым знамением, а потом подал ему перстень для поцелуя.

— Уж очень вы… пылки… — начал старичок и замолчал.

— Генерал Рабенбург, — представился Волков, поцеловав перстень. — Знаю, что вы больны, но отниму у вас только минуту.

— Да… генерал Рабенбург. Чересчур вы напористы. Здесь дом отца духовного, а не поле боя. Но раз вы уложитесь в минуту…

— Мой напор объясним… Обстоятельства вынуждают, — сказал барон, вставая с колена. — Его Высочество прислал меня сюда для укрепления гарнизона города.

— Я несказанно рад тому, — не очень-то радостно заявил епископ. Он смотрел на генерала, пытаясь его разглядеть. — Я слышал о вашем приезде. Теперь нам всем будет спокойнее.

Тут в зале почти бесшумно появился ещё один священник; молод он не был, было ему уже за сорок. Дорогая одежда, богатое распятие, золотые перстни, крепкая стать и твёрдый взгляд говорили сами за себя. Он уже что-то хотел сказать, но епископ знаком руки ему воспретил.

— Подождите, брат Фома.

И тот покорно склонил голову.

— Мне нужна будет помощь, святой отец, — сразу перешёл к делу генерал. — Отряд мой невелик, а в городе многие настроены против нас. На меня сейчас едва не кинулись с оружием.

И тут старенький человек, облечённый большою властью, перепугался. Это было видно по его лицу и рукам, которыми он стал суетливо поправлять свою накидку из чёрного меха.

— И что же, вы приехали в мой дом искать убежища? — растерянно спросил отец Исидор.

— Да нет, ну что вы… Убежища мне не надобно, — Волков поморщился. В его планы не входило пугать старика. Но он не знал, как правильно выразить свою мысль. Ситуация была дурацкая. И вправду, что он хотел от этого старого человека? Пылкости веры? Серебра? Вооружённых сторонников? Но с другой стороны, он не знал, что епископ Фёренбурга — уставший старик, что кутается в меха, сидя в тёмной и протопленной комнате.

— А что же вам надобно, сын мой? — интересовался епископ.

— Я хотел поговорить о внутренних делах города Фёренбурга, о безбожниках и людях праведных, как они существуют тут, не чинят ли вам еретики обиды, есть ли среди паствы вашей праведники, что готовы защитить нашу Матерь Церковь в трудную минуту.

Конечно, он хотел узнать у этого старого человека, есть ли у него сторонники, главы каких-нибудь гильдий, коммун или общин, на которые он может положиться.

И тут заговорил пришедший и пока что молчавший священник. Голос его был твёрдый и красивый, слог чёткий и ясный; видно, человек этот умел читать прекрасные проповеди.

— Добрый человек, сын мой. Визит ваш и беспокойство ваше нам понятно, и важный разговор о делах городских меж вами и его преосвященством обязательно должен состояться, но позже. Сейчас наш пастырь недужен. Ему надобен отдых.

— Хорошо, — барон поклонился, а епископ ещё раз его благословил. — Буду ждать вашего выздоровления, святой отец.

— Я провожу вас, — сказал отец Фома и пошёл за генералом.

И Волков решил воспользоваться моментом и спросил:

— Святой отец, а кто вас защищает от еретиков? Говорят, они тут буйны и не гнушаются пугать пастырей истиной веры. Обещают палить дома господни.

Отец Фома остановился и посмотрел на генерала внимательно, а затем ответил:

— Его Высокопреосвященство архиепископ ланнский, да продлит Господь его дни, отправляя на фёренебургскую кафедру нашего пастыря, напутствовал его: не распри, не мечи, не костры, а лишь чистота помыслов и слово Божье вернут утерявших веру в лоно Матери Церкви.

— Чистота помыслов? — мрачно переспросил генерал. «Ну да, конечно. Недавно эти утерявшие веру угрожали мне оружием посреди бела дня. Им как раз не хватает слова божьего и вашей чистоты помыслов». Но говорить вслух он этого, конечно, не стал, а лишь поклонился в ответ.

Весь разговор вышел, казалось бы, скомканным, бестолковым, не принёсшим никакой пользы. Но уже садясь на коня, он стал думать о том, почему же архиепископ Ланна прислал в столь трудный город столь слабого епископа. Неужели курфюрст Ланна не видел, что этот пастырь стар, что он труслив и болен, хотя тут надобен человек, который твёрд и верой, и волей, который понесёт еретикам слово Божье. Железом, костром и чем угодно, но очистит место от смрада отступничества. Впрочем… Эта мысль посетила его неожиданно: конечно, архиепископ знал, что делал. В чём угодно можно было его упрекать, но глупым архиепископ не был. Он умышленно назначил на кафедру Фёренбурга слабого епископа, хотел, чтобы нескончаемая свара на севере ослабляла его вечного соперника курфюрста Ребенрее. Чёртов поп был готов отдать город в руки еретиков, лишь бы Карл Оттон тратил силы и серебро на возню в Фёренбурге.

В новый свой дом он вернулся, когда уже темнело, и на вопрос от Гюнтера, будет ли господин ужинать, ответил:

— Позже, перо и бумагу мне.

Писал он опять барону фон Реддернауфу, но на сей раз посылать письмо через местную почту он не собирался, посему писал без прикрас, всё как есть:

«Дорогой барон, друг мой. Дела в городе совсем не так хороши, как вам из Вильбурга кажутся. Бюргеры дерзки, нашему приходу весьма не рады. Не далее как сегодня едва не дошло дело до железа, Бог отвёл. Бургомистр Тиммерман того и не скрывает, что смирение горожан будет зависеть от того, продаст ли Его Высочество городу прибрежную землю. Несколько десятин. Город за ту землю предлагает хорошие деньги. А иначе он не обещает мира. Человек он хитрый, с ним надобно быть осторожным. Епископ же Исидор слаб, думаю, такого сюда специально поставил наш сосед. Помощь от него вряд ли будет. Еретики никого в городе не боятся. Кого им бояться с таким епископом? В общем, позиция моя здесь шатка весьма. Положиться, кроме как на своих людей, мне не на кого. Случись свара, а такое может статься в любую минуту, из города мне придётся выходить с боем. С кровью. С огнём. Уведомьте принца, что дело со сбором армии цу Коппенхаузена надобно ускорить. Кажется, бюргеры и нобили местные долго терпеть меня и моих людей тут не собираются.

Ваш друг, рыцарь Божий Иероним Фолькоф, фон Эшбахт, барон фон Рабенбург».

Волков оторвал глаза от бумаги и увидал слугу, стоящего в дверях.

— Ну? Что тебе? Я же сказал, что пока ужинать не буду.

— Вам принесли письмо, — ответил тот и поднёс генералу бумагу.

— От кого? — спросил тот. — От офицеров?

— Нет, принёс какой-то мальчишка.

— Мальчишка? — барон развернул бумагу и сразу же узнал каракули Фрица Ламме. Он сделал ординарцу знак рукой: ступай, и сразу принялся читать.

Что ни говори, а Сыч хорошо знал своё дело. Ни имён, ни адресов из письма выяснить было нельзя.

«Экселенц. Ваш знакомец, коего вы мне указали, рад был встрече со мною. И сказал, что желает и вас повидать. Посему жду вас у меня после вечерней службы».

А время как раз шло к вечерней службе. А значит…

— Гюнтер!

Слуга тотчас появился из-за двери.

— Зови сюда Хенрика. А сам давай ужин. И побыстрее.

Слуга, уже привыкший к столь скорым переменам в намерениях господина, и говорить ничего не стал. Ужин — так ужин. Он ушёл, а вскоре пришёл и оруженосец.

— Господин генерал, звали?

Волков протянул ему бумагу.

— Сами отнесите это письмо в казармы. Передайте его полковнику Брюнхвальду и скажите, чтобы тот поутру отправил его в Вильбург. Чтобы отправил с самым верным человеком. Письмо это секретное.

— Всё сделаю, — обещал Хенрик.

*⠀ *⠀ *

Барон хотел, чтобы его выход из дома был тайным, потому решил идти пешком. Взял он с собой лишь Максимилиана и фон Готта, оба были люди сильные и умелые, захватили они с собой и пистолеты. Но не на силу и на оружие рассчитывал Волков. Сначала он выслал верхом трёх людей во главе с фон Флюгеном. Просто прокатиться. И, если удастся, выявить слежку. Если кто и следил за ним, то в темноте разобрать, кто проехал мимо, не смог бы — все всадники были в плащах и капюшонах — а значит, увязался бы за ними. Сам же Волков со своей охраной вышел следом. И без приключений добрался до Гончарного переулка.

Дверь ему открыли, едва он захотел постучать, то был сам Сыч, видно, ждал у двери.

— Наш друг уже наверху, экселенц.

Ламме впустил гостей и запер дверь.

— Ну и как он тебе? — спросил барон, отдавая ему плащ.

— Злобен, — коротко резюмировал он и провёл всех в свою комнатушку.

Филипп Топперт на вид был человеком простым. Скорее напоминал кузнеца или гончара, что ещё не выкупил статуса мастера. По его неброской одежде и представить было нельзя, что этот человек имеет лавку на рынке и несколько складов. А когда Волков вошёл, он встал и низко поклонился ему:

— Для меня большая честь знакомство с вами.

— Вы знаете меня? — спросил барон, протягивая торговцу руку.

— Конечно, — отвечал Топперт, с почтением пожимая её. — Они так бахвалятся своим ван дер Пильсом, что противно слушать. А тут вдруг нашёлся кто-то, кто утёр ему нос.

— Они? Это вы про местных еретиков?

— Про них, про них, господин генерал, — кивал купец. — Как они радовались, когда он побил вашего маршала!

— Прошу вас, господа, садитесь, — предложил Фриц Ламме, указывая на стулья возле стола. — Вот вино, сыр.

— Сильно радовались? — спросил барон, усаживаясь.

— Праздник устроили, когда сюда дошла весть о том, что он победил, — подтвердил Топперт. — Уже думали, куда его селить будут, когда он возьмёт город. Думали, что ему подарят.

— Да не вышло у подлецов, — продолжил рассказ Фриц Ламме, разливая вино в стаканы.

— Не вышло, не вышло, — кивал горожанин, — этот их ван дер Пильс так и застрял там, к городу так и не пошёл, а потом и вовсе увёл своих ублюдков к себе на север. То-то наши еретики печалились. Ах, как они злились. И многие знают, что задержали его вы, господин генерал. Уж и не знаю, как у вас то вышло.

— Промыслом Божьим, — отвечал Волков, поднимая свой стакан, — одним лишь промыслом Божьим, и за то давайте выпьем.

Все выпили, стали закусывать кусками сыра, ели все с одного блюда, и барон ел, и никакой разницы промеж них не было. В комнатушке горела одна неяркая лампа, было прохладно, так как Сыч не топил печь, экономил, наверное. Но Волков пришёл сюда не сыр есть.

— Расскажите мне, любезный Топперт, что происходит в городе?

— А что же вас интересует, господин генерал?

— Всё. Всё, любезный господин Топперт; в первую очередь — чем живёт этот город и кто тут главный.

— Ну, чем живёт, вы и без меня видели. Торговля идёт бойкая, лодки и баржи у пристаней в очереди стоят, чтобы выгрузиться и погрузиться. С востока, из Эксонии, с тамошних рудников, по реке приплывает серебро; с юга, из Ребенрее, — зерно, шерсть-сырец, хмель, овёс, ячмень и прочее; с севера, будь он проклят, товары. Железо, плуги, крашеное сукно. Стекло. Оружие. Да всего и не перечислить. Народец в город прибывает и прибывает со всех концов. Оттого и дороговизна тут у нас такая. Людишки и свободные приходят, и беглые крепостные. Город почти никого из беглых не выдаёт. Плевать он хотел на всех сеньоров, кроме некоторых, что близко живут.

— Да, вижу, что торговля тут идёт, что серебра тут много. Ну а кто в городе заправляет? — спрашивает генерал. — Кто здесь первый нобиль?

Горожанин чуть задумывается и потом отвечает:

— Я уж и не скажу, кто тут у нас первый. Знатных торговых домов тут много… Пожалуй, первые из них, что приходят на ум… буду называть по влиянию — дом Баасов: первые землевладельцы города, держат в руках всю торговлю льном, просом, лошадьми торгуют. Не брезгуют давать деньги в рост. Банкиры, менялы.

— Конечно же, еретики? — уточнил Волков.

— Конечно же… — продолжал Топперт. — Дальше — дом Камерфегенов: лошади, перевозки, причалы, склады. Торговля всякая. Опять же деньги в рост.

— Тоже еретики?

— Нет, эти веры истинной. Но деньги в рост дают, не стесняются. Дальше — Модест Хоббер. Этот… — тут торговец сделал паузу. — Этот, в общем-то, человек неплохой. Как и я, родился здесь, жертвует на храмы, один из первых купцов города, разбогател на торговле солодом и хмелем, второе лицо в гильдии пивоваров. Человек в городе не последний, их гильдия выставляет сто восемьдесят человек с хорошим оружием. Пятьдесят из них арбалетчики. Его слово в городе значимо.

— Вы с ним хорошо знакомы? — интересуется барон.

— Мы раскланиваемся, ходим в одну церковь, наши сыновья поют в одном хоре, но добрым своим знакомцем я бы его не назвал. Он высокомерен, считает таких, как я, не ровней себе, — отвечал Топперт. — Я для него мелок.

Тут торговец допил своё вино, и барону послышались в его голосе нотки обиды. Сыч сразу налил ему ещё, до краёв. Сыч знал, что делать: ты давай пей и говори.

— Кто ещё? — продолжал спрашивать Волков.

— Их тут много, какого магистра ни возьми — а у нас их двенадцать, кроме бургомистра, — так за ним либо торговый дом, либо гильдия какая стоит. Из крупных, пожалуй, вспомню ещё дом Сартори.

— Сартори? — Волков заинтересовался. — Наверное, банкиры?

— Банкиры, менялы, — морщится торговец, как от чего-то неприятного. — Появились здесь всего, наверное, года три назад, но встали крепко. Уж больно хороший у них капитал.

Волков подставил свой опустевший стакан Сычу: наливай; а сам, уловив уже главную черту торговца, и говорит:

— Чёртовы пришлые. Они захватывают весь город.

— Истинно так! — восклицает Топперт. Он смотрит на барона, как на человека, хорошо его понимающего. Даже стучит себя в грудь ладонью. — Истинно так, господин генерал. Семь лет назад братья Баас, Вилли и Кай, припёрлись сюда, едва в городе утихла болезнь. Нищая сволочь, бродяги, поганые еретики. Занимались тем, чем никто не хотел заниматься. Собирали мертвецов по городу. Брали подряды на очистку домов от мёртвых. Должны были хоронить или сжигать мёртвых, а они отвозили их вниз по течению и кидали в реку, о том все знают, все! А сами на заработанные деньги скупали дома с неупокоенными; говорят, что лачуги бедняков у восточной стены покупали за пять талеров, ежели не находился родственник. Пять талеров! Сейчас за такие деньги даже худого мерина не купить. Это всё бывший бургомистр! Сволочь и вор был редкий. А эти безбожные ублюдки из тех лачуг покойников даже и не вытаскивали, они просто сожгли домишки, ведь им не дома были нужны, а участки, — Фриц Ламме снова наполнил стакан рассказчика, и тот, отпив глоток, продолжал: — А недавно, на прошлом большом городском пиру, ублюдок Вилли Баас напился и хвастался, что за два первых года, что тут живут, они с братцем заработали восемьдесят тысяч талеров. На мертвецах и скупке домов. А сейчас про них говорят, что их общий капитал и вовсе… — тут торговец сделал паузу, чтобы слушатели прочувствовали. — Триста тысяч монет!

— Мерзавцы! — зло поддержал его генерал.

— Воры, — согласился Фриц Ламме.

— Истинно так, господа, истинно так! Воры и мерзавцы.

Они все втроём выпивают, и генерал говорит:

— Друг мой, а не сможете ли вы написать мне списочек первых десяти самых влиятельных фамилий в городе?

— А что же, и напишу, — сразу соглашается Филипп Топперт.

— С адресами, с чинами, с родственниками. Напишите всё, что знаете о них.

— Если с адресами… — горожанин на секунду задумался. — Ну, тогда дня два мне потребуется.

— Прекрасно, пару дней я подожду, — согласился Волков.

И тут заговорил и Фриц Ламме:

— Друг, объясни мне, не пойму я одного, как вы в городе уживаетесь с еретиками? Говорят, они ваших попов задирают, или врут про то?

— Да, задирают иной раз, эти дети сатаны ходят по городу с барабанами, бахвалятся назло нам, но никто с ними не ссорится. Да и кто ссору затеет? Вся главная торговля идёт с Нижними Землями и с Эксонией, то есть с землями, где сатана и Лютер утвердили власть свою. Никто из первых домов города не осмелится поссориться с нечестивыми, ибо потеряет свою торговлю. Да и половина первых домов города — еретики. А многие из праведных не гнушаются в дома еретиков ходить и садиться с ним за стол, — торговец сплёвывает и кривится от омерзения. — Сволочи.

Портрет Мартина Лютера. Блинтовое тиснение по коже. Раскраска масляными красками. Переплет. XVI век. Средник верхней крышки.

— И что же, не бывает у вас ни распрей, ни ссор? — не отстаёт от него Сыч, — может, хоть драки в кабаках?

— В заведения мы в разные ходим, — отвечает торговец. — Ну а если и есть ссоры, так это лишь промеж молодёжи.

— Промеж молодёжи? — без особой надежды спрашивает Фриц Ламме, а сам ставит на стол второй кувшин вина вместо опустевшего.

— Ну да, молодёжь задирается. И то это скорее из-за призов.

— Из-за каких ещё призов? — интересуется барон. Но интересуется так, ради разговора. Его больше интересуют первые семьи города.

— Да есть у нас в городе две школы. Фехтшуле «Арсенал», она рядом с цитаделью находится. И фехтшуле «Непорочной девы», она прямо рядом рядом с храмом Святой Девы. Главные наши школы. В «Арсенале» все сплошь безбожники, в «Непорочной деве» все юноши истиной веры. Вот они промеж себя и ссорятся. В прошлую весну один из еретиков на турнире выбил глаз одному из наших.

— И что? Сошло ему сие с рук? — оживился Сыч.

— Судили мерзавца, но все судьи турнира подтвердили, что то вышло случайно. И подлец отделался штрафом в тридцать талеров.

— Сволочи какие!

— Сволочи, сволочи, — соглашался Топперт. — Никто в городе не хочет свар с еретиками.

— Так уж и никто? — не верил ему Фриц Ламме.

— Еретики говорят, что их любит Господь, потому и даёт им богатство. Многие верят. Они ведь вправду богатеют. А многие из праведных думают переметнуться к ним.

— Всё это от сатаны, — невесело заметил барон. Он ещё больше стал думать о том, что с этим городом лёгкого дела не получится, даже когда сюда своих людей приведёт цу Коппенхаузен. Волков вовсе не был уверен в том, что люди истиной веры не встанут за своих нечестивых земляков. Если верить этому горожанину, ещё как встанут. Да… Ещё как встанут. Тем не менее, он закончил свою речь: — Всё неправедное богатство от сатаны. Вы же сами это видите, дорогой мой Топперт.

— Истинно так, господин генерал, истинно так! — соглашался с ним торговец и с хмельной страстью снова стучал себя в грудь.

Когда он ушёл, барон был невесел, сидел и, по обыкновению своему, крутил в руках пустой стакан. А вот Сыч был задумчив, но, кажется, не так сумрачен, как его хозяин.

— Ты жену-то выписал сюда? — наконец спросил у него барон.

— Нет пока… — отвечал Фриц Ламме всё ещё задумчиво. — Может, и не придётся её сюда тащить.

— А как же она там без тебя будет? — Волков косился на своего верного человека, и в глазах его искрилась усмешка. — Сам же говорил, что без тебя её кто-нибудь да натянет.

— Ничего, — Сыч отвечал, всё ещё думая о чём-то. Но кулак при этом сжал. — Приеду — вразумлю её да выясню, кто ей подол задирал.

— Я вижу, ты уже успокоился.

— Нет, — Фриц Ламме наконец перестал о чём-то думать и взглянул на барона. — Просто я думаю, что не придётся нам сидеть в этой поганой дыре до лета.

— То есть? — не понял Волков.

— То есть не придётся, — Сыч наконец решился. — Знаете, экселенц, есть у меня одна мыслишка. Ежели выйдет дельце, так и не будем мы тут ждать вашего маршала.

— И что же это за мыслишка? — генерал даже перестал вертеть стакан в пальцах. Зная своего помощника не первый год, он не сомневался, что «мыслишка» эта может быть и дельной. — Ну, говори, не тяни.

— Дело-то по сути несложное, — начал Сыч и потряс кувшин, в котором ещё плескалось немного вина. — Просто надо его немного обмозговать.

⠀⠀