Едва он вышел и уже был готов рассказать своим боевым товарищам об их небольшой победе, как за ним вышел секретарь Фезенклевер и произнёс:

— Господин генерал, принц просит вас завтра быть после обедни на совете. А до того не распускать ваши войска.

Брюнхвальд и Рене, стоявшие рядом и слышавшие это, переменились в лицах от удивления: только что их генерала судили и обвиняли — и тут же приглашают на совет. Как такое может быть? Они глядели на барона и не понимали, что происходит. А тот и сам не понимал.

— Мне надобно быть завтра на совете?

— Да, — подтвердил секретарь, — завтра все первые лица будут на совете, и вы тоже приглашены. Будьте здесь после обедни.

— Вы теперь советник Его Высочества? — сразу спросил Рене, как только за секретарём закрылась дверь. — Может, вам и должность какую предложат.

— Да бросьте, какую ещё должность, — отмахнулся Волков. Ему вовсе не нравилась даже мысль о том, чтобы жить в Вильбурге и ежедневно торчать тут, при дворе, среди всяких неприятных людей, да ещё на глазах у епископа, обер-прокурора и самого курфюрста. — Нет-нет.

— А что? — не соглашался родственник. — Говорят, что должность второго шталмейстера не занята.

— К дьяволу двор, хочу к себе в Эшбахт!

— Но тут же перспективы: и деньги, и новые поместья! — удивлялся отсутствию всякого честолюбия у барона Рене.

— Ничего такого мне не нужно, — отвечал ему Волков, думая, что для служения при дворе придётся либо купить себе большой дом в городе, либо приживаться в какой-нибудь конуре во дворце. А тут сплетни, интриги, зависть, союзы неверных друзей и кланы вечных врагов… Клубок змей, да и только. Постоянная борьба за место у стола сюзерена. Как только графиня тут выживала одна без всякой поддержки?! Возможно, поэтому она так прикипела к своему мерзкому секретарю. Нет-нет, даже мысль о придворной карьере ему была немила, и он закончил этот разговор: — В Эшбахт, дорогой родственник, и побыстрее — вот моя мечта.

Тут, видно, разбор дела о проигранном сражении закончился, и господа стали расходиться; и одним из первых был канцлер двора Фезенклевер. Волков сразу оставил своих товарищей и поспешил к нему.

— Господин канцлер.

— Да, друг мой, — отвечал тот, останавливаясь. — Чем могу послужить вам?

— Чем закончилось дело? — спросил Волков негромко.

— Ну, ежели вы рассчитываете на отставку цу Коппенхаузена, то вы явно торопитесь.

— То есть в нашем разгроме под Гернсхаймом никто не повинен.

— Разве что только этот сын сатаны ван дер Пильс, — Канцлер развёл руками: а что тут поделаешь. Этот жест стал ясен барону, канцлер как бы говорил: партия графа Вильбурга, к которой принадлежит маршал цу Коппенхаузен, сейчас в милости у принца.

— Понятно, — Волков вздохнул, — я не хотел тревожить герцога, но…

— Говорите, я слушаю вас, — просил Фезенклевер.

— Я думаю, что мои солдаты и мои офицеры достойны награды, хотя бы небольшой. Да и я много потерял в этом походе.

Канцлер только усмехнулся ему в ответ и, положив ему руку на плечо, покачал головой.

— Даже и не рассчитывайте. И не потому, что герцог прижимист или зол на вас, а потому, что денег в казне почти нет.

— Как жаль, мои люди были храбры, — сожалел Волков.

— Впрочем… — канцлер на секунду задумался. Он поглядел на Волкова. — А что вы лично потеряли в этом походе?

— Одну пушку, лафеты ко всем остальным пришлось сжечь, также карету и четвёрку лошадей к ней, а ещё четверых боевых коней, также коней своих офицеров — некоторые из-за бедности ехали в поход на моих конях. Ещё и личные деньги мною были потрачены.

— Напишите прошение. Всё укажите: коней, деньги, пушки, что там у вас ещё пропало. Скорее всего, ничего вы не получите, но мы попытаемся хоть что-то вернуть. Попытаемся.

Канцлер говорил всё это так невесело, с такой безнадёжностью, что барону и писать это прошение расхотелось, хотя поначалу он и оживился от слов канцлера.

— Принесите мне прошение завтра до совета, — сказал канцлер, и на том они расстались.

*⠀ *⠀ *

Вернувшись в трактир, он сразу позвал Дорфуса и с ним сел писать прошение, куда внёс всё, что потерял из-за перехода по льду. Они уже заканчивали, когда трактирный распорядитель пришёл и с поклонами сообщил генералу, что его желает видеть барон фон Реддернауф.

— Угодно ли будет господину генералу его принять?

— Угодно, угодно, зови! — и не дожидаясь, пока гостя позовут, встал и пошёл ментору навстречу.

Они опять раскланялись и даже обнялись совсем по-дружески.

— Рад вас видеть, друг мой, — говорил министр.

— А уж как я вас рад видеть, — отвечал ему генерал.

— Давайте найдём тихое место для разговора, — оглядывался Реддернауф, — вино тут, кажется, бывает неплохое.

— Вино тут вполне сносное, а вот колбасы с чесноком и особенно тёмное пиво так и вовсе здесь хороши, — на правах хозяина Волков пригласил министра в уютный и тихий уголок обеденной залы. — Так пива или вина?

— Пива, — согласился министр. — И колбас.

Пиво им принесли сразу, а колбасы стали жарить тут же в очаге на огне, и Реддернауф начал разговор:

— Я совсем не волновался о сегодняшнем вашем деле. Я знал, что с вами всё будет в порядке.

— Вот как? Вам что-то было известно заранее?

— Скорее я догадывался, — отвечал министр. — Наш герцог совсем не дурак, многие думают, что им можно вертеть, как им вздумается, но это вовсе не так. Он прекрасно понимал, что Фёренбург спасли вы — вы задержали ван дер Пильса на те несколько дней, за которые он мог добраться до города и уже взять его.

— Так зачем ему нужно было это нелепое судилище? Неужто, чтобы угодить своим придворным? Графу Вильбургу, епископу?

— В некоторой степени так, — согласился Реддернауф. Но в этом его согласии чувствовалась неуверенность, недоговорённость. — Думаю, что это только та часть, которую мы видим.

— А чего же мы не видим? — интересовался генерал.

— Много, друг мой, много, — лакеи стали ставить на стол тарелки, класть вилки и ножи, салфетки, принесли хлеба и чеснока. Пока они были рядом, барон фон Реддернауф молчал, а как отошли, продолжил: — Я же говорю вам, принц вовсе не глуп, и никто не знает, что он думает и что затевает. Например… — он замолчал.

— Что? — Волкову не терпелось узнать про «например».

— Например, — министр усмехнулся и отломил кусок хлеба от ещё тёплого каравая, — например, вас нужно показательно наградить за ваши заслуги, за спасение города, но денег в казне нет, а ваши злопыхатели решили затеять против вас недоброе. Зачем же мешать им, пусть вас оговорят, а он выступит справедливым судьёй и добрым сеньором, помилует вас и будет к вам благосклонен, но суд над вами был, и проступок ваш очевиден, какая уж тут награда. Скажите спасибо, что вас миловали, а не примерно наказали. У герцога деньги целы, а Вильбург, епископ и цу Коппенхаузен вас на место поставили. Тоже довольны, чтобы вы много о себе не думали.

— Проступок мой весьма неочевиден, да и не было никакого проступка, всё наветы и злые домыслы, — произнёс Волков холодно.

— Конечно, но графу Вильбургу надобен был суд над вами, ведь цу Коппенхаузен его ставленник, он рекомендовал его принцу. И тут же в первом деле маршал терпит такую конфузию; им нужен был человек, на которого можно было спихнуть эту знатную неудачу. А герцогу нужна экономия средств, в казне почти нет серебра, в общем, всё сложилось.

— Всё сложилось против меня, — мрачно заметил генерал.

В это время два лакея принесли им колбас. Большое блюдо с разными, подрумяненными на огне кое-где и до черноты, ещё шипящими колбасами. Фон Реддернауф с удовольствием протыкал колбасы вилкой, те лопались и сочились горячим соком, а он тащил их себе на тарелку, одну за другой. И свиную, и белую молочную, и баранью пряную. Видно, министр проголодался. Им подали сладкую медовую горчицу, он сразу себе положил в тарелку изрядную её порцию. Генералу же есть не очень хотелось, это, наверно, потому, что министр раскрыл ему глаза на происходящее при дворе.

«А болван Рене, кажется, мечтает о дворцовой карьере!».

Он положил себе всего одну колбасу, свиную, и не торопился её резать — слишком горячая. И сказал, с удовольствием поедающему кушанье министру:

— Тем не менее, канцлер согласился принять от меня прошение на высочайшее имя для компенсации потерь, понесённых мною при Гернсхайме.

— Не думаю, что у канцлера что-то выйдет, — оторвавшись от колбасы с горчицей, отвечал генералу барон.

— Да, вы говорили, что в казне нет денег.

— И не только поэтому, — фон Реддернауф изрядно отпил пива из кружки. — Вы же, наверное, слышали новости о канцлере… Его Высочество в скором времени, возможно, примет его отставку.

— Да, я слышал об этом. — Волков даже вздохнул. И, взяв кружку, сделал небольшой глоток. Пиво здесь и вправду было отменным.

Здесь фон Реддернауф перестал есть и пить, он взял салфетку и вытер ею и губы, и руки, стал серьёзен, бросил салфетку на стол и, помолчав, начал:

— К сожалению, отставка фон Фезенклевера — не самое печальное событие, что может случиться в скором времени, — произнёс он.

— Вот как? — генерал стал ещё внимательнее. — И какие же ещё неприятности ждут нас?

Министр чуть наклонился над столом и заговорил тихо, будто боялся, что даже в этом тихом углу его могут услышать:

— Принц Георг стал благоволить к графине.

Что это за ерунду говорил барон, Волков даже поначалу не понимал, о чём шла речь. «Принц Георг… принц Георг… что ещё за принц? И к какой графине он благоволит…», — и вдруг всё сразу прояснилось. Принц Георг — это, Георг Альберт Ребенрее Пятый, наследный принц, старший сын курфюрста. А графиня… ну конечно же, речь шла о графине Брунхильде фон Мален. Конечно же, барон имел в виду её! И всё-таки генерал уточнил:

— Вы имеете в виду графиню…

— Вашу сестру, — подтвердил фон Реддернауф всё так же негромко.

— Но юноше, кажется, ещё только пятнадцать лет, — как-то неуверенно, как будто пытаясь всё уладить, проговорил генерал.

— Уже шестнадцать, — сообщил ему министр. — И на последней охоте он всю дорогу не отходил от графини. Ехал с рядом нею и туда, и обратно; поговаривают, что даже Его Высочество это заметил.

— Просто ехал?

— Да, но он начинает нарушать все приличия, на последнем ужине он просил одного из родственников поменяться с ним местами, чтобы сесть рядом с графиней. Герцогине пришлось делать ему замечание, а герцог, судя по всему, пожалел, что пригласил графиню на семейный ужин.

— Не сомневаюсь, что герцог был раздражён подобной ситуацией, — генерал в этом и вправду не сомневался.

— Ну, пока герцог не выказал охлаждения к графине.

— Не выказал?

— Нет, они сегодня пошли обедать вместе.

— А что же, принц Георг и графиня… — Волков не всё ещё понимал в этой запутанной придворной жизни. Тут он сделал рукой жест, что подразумевал некие взаимоотношения между назваными людьми.

— О нет, не думаю, — министр снова принялся за колбасу, — графиня вовсе не глупа, она всё понимает. Вряд ли она была благосклонна к молодому принцу. Но…

— Понимаю, герцогу всё равно не нравится эта ситуация.

— Скорее герцогине, — вдруг говорит барон. И, отрезая себе большой кусок колбасы, макая его в горчицу, продолжает: — Дело в том, что молодой принц дня три или четыре назад подарил графине брошь, заколку для пера на шляпу.

— Вот как, и что же?

— А то, что брошь та была с очень хорошим изумрудом; говорят, что стоимость того камня, кажется, тысяча двести талеров.

— Господь милосердный! — воскликнул Волков. — И что же, графиня приняла этот подарок от молодого принца?

— К сожалению, имела такую неосторожность! — кивал барон, съедая кусок колбасы. — И, конечно же, об этом стало известно при дворе. Слух дошёл и до герцогини, и та, в сердцах, писала графине злое письмо и просила её вернуть подарок. И графиня сразу подарок не вернула, дескать, отдала его на хранение своему секретарю, но герцогиня осерчала и требовала, хотя раньше меж ними был мир. Тогда графине пришлось вернуть брошь.

«Безмозглая гусыня! — Волков про себя негодовал. — И ведь даже словом обо всём этом не обмолвилась… Как была дура деревенская, падкая на всякое диво, так и осталась ею; казалось бы, не первый год при дворе, будь осторожна, будь осмотрительна, так нет же — схватила камушек у юнца, нужен он тебе был… Дура!».

— Поэтому я и решил с вами встретиться, — продолжал барон фон Реддернауф, поедая колбасу, — всё обернулось весьма нехорошо.

— Ну а чего же нехорошего, камень-то она вернула.

Министр Его Высочества посмотрел на генерала, как на несмышлёного юнца: неужто не понимаете? И, видя, что собеседник и вправду не понимает, начал объяснять:

— Раньше графиня была в фаворе у принца и с самой герцогиней находила общий язык, — он разводил руками в удивлении, — уж и не знаю, как то графине удавалось, но герцогиня приглашала её на свою половину иной раз кофе пить. Вот и взяла графиня при дворе большой вес. Сами понимаете, что кое-кому сие было весьма не по душе. Теперь же герцогиня на неё зла, у курфюрста новая фаворитка, и… — министр взял кружку и стал пить пиво.

Волков же терпеливо ждал, пока он допьёт, а когда тот поставил почти пустую кружку на стол, напомнил ему:

— И?

Фон Реддернауф вздохнул, как вздыхает объевшийся человек, и продолжил:

— Лучше будет, ежели графиня сейчас отъедет от двора, — и, поймав взгляд генерала, объяснил: — Раньше Вильбург её и касаться не смел, любимица герцога для него была недоступна, теперь же он начнёт вокруг неё вынюхивать да в грязных юбках копаться, а ведь он не дурак, да ещё и упорный, найдёт чего-нибудь, — это министр герцога говорил с такой уверенностью, что генералу стало ясно: фон Реддернауф знает обо всём больше, чем рассказывает. — Так что убедите графиню уехать к себе в поместье месяца на три, может, на четыре, пусть Вильбург, и цу Коппенхаузен, и вся их партия думают, что убрали фаворитку от двора. Может, начнут радоваться, упиваться своим всевластием, успокоятся и оставят прекрасную женщину в покое, после чего она снова сможет вернуться ко двору.

Волкову оставалось только расстроенно морщиться.

«Глупая курица! Никуда она уже не вернётся, её место в постели герцога займёт новая смазливая шестнадцатилетняя девица или ещё какая-нибудь ловкая молодая бабёнка».

Он, конечно, понимал, что зелье Агнес опять может сыграть свою роль, но почему-то думал, что время Брунхильды при дворе уже проходит. Два, три, может, четыре года, и ей будет тридцать… А она так нужна была ему при дворе именно сейчас.

«Глупая курица».

⠀⠀