Мы их не догнали. Нас было больше, и нам приходилось чаще останавливаться, чтобы брать воду и припасы. Зато теперь мы точно знали, куда направляются наши враги. К Согне-фьорду. Лейф – оттуда родом. Там жил его ярл, Вигмарр Зубовный Скрежет, которого мы отправили к рыбам. Там был и одаль самого Лейфа.

Да, мы по-прежнему отставали, но до зимы времени еще с запасом. К тому же, как я слыхал, здешнее море и зимой не замерзает. Гольфстрим.

Когда мы пришли в Упплёнд, столицу конунга Хальфдана Черного, то отставали всё на те же три дня. И это притом, что наши враги пробыли здесь целых двое суток.

Харальд Щит, мой здешний приятель, соратник по французскому походу и местный богатей, искренне сокрушался. Мол, очень жаль, что он не знал о том, что Лейф со товарищи – мои враги. Если бы знал, тут бы их путь и закончился. Потому что здешний конунг Хальфдан Черный, по его словам, по-прежнему относился ко мне позитивно, да и самого Харальда очень уважал, так что и не отказал бы нам в такой малости, как прищучить похитителя моей жены. Тем более, я намекнул, что эти люди виновны в смерти Фиска Рыбы, брата Хальфдановой последней жены… А это уже дело кровное.

Хальфдана Черного в Упплёнде не было. Отправился учить соседей уму-разуму. За старшего оставил ярла, коего звали Игге Хитрый.

Согласно правилам хорошего тона, нам следовало нанести ему визит. И мы нанесли. Передали Хальфдану-конунгу подарочки и наше почтение. Взамен нас угостили пивом и заверением, что в Упплёнде мы – желанные гости.

Ну и славненько. Хальфдан в Норвегии – авторитет признанный. Такого человека лучше иметь на своей стороне.

Чтобы мы не запутались в норвежских фьордах, Харальд Щит сосватал нам лоцмана.

От него мы и узнали, что Согне-фьорд, к которому, по нашим сведениям, двигался Лейф, чуть ли не самый большой из здешних фьордов и настолько глубокий, что многие считали, кое-где у него вообще нет дна.

Короче, легендарное место. Мифологическое. Народу на берегах Согне-фьорда жило не так мало, но в силу его изрядной длины (два-три дня плавания при хорошей погоде), а также далеко не идеального, с точки зрения жилья, побережья, мы могли не опасаться, что столкнемся с вражескими силами, которым наш хирд – на один зуб. А прочие и сами не станут с нами связываться.

Харальд Щит советовал мне дождаться конунга и получить от него «верительные грамоты», но я советом не воспользовался. Даже особо не вслушивался в то, что говорил Щит. Я чувствовал: надо торопиться.

Может, я и задержался бы, кабы слушал повнимательнее и до меня дошло бы, что фюльк Согн нынче – владение Хальфдана Черного.

Но меня глодало беспокойство. Было такое чувство, что счет идет даже не на дни – на часы…

Все же на сутки мы задержались. Требовалось дать людям роздых. Поход был тяжелейший. Почти всю дорогу – на веслах.

Я пытался настроить себя на оптимизм. До Согне-фьорда не так уж далеко, можно было надеяться, что вскоре я увижу свою любимую. А предатель получит по заслугам.

Сам процесс «получения по заслугам» Свартхёвди описывал минимум раза три в день. Очень детально.

Отдохнув в гостях ровно сутки и получив у Харальда Щита согласие на возможную зимовку под его крышей, мы отплыли на север.

* * *

Почти весь светлый день они шли по Согне-фьорду. Фьорд был огромен. Казалось, не фьорд это, а пролив в соседнее море. Что еще один поворот – и высоченные каменные стены разойдутся, и впереди откроется бесконечный морской простор.

Но драккар плыл и плыл, разбивая носом волну, полосатый парус то вздувался, то опадал, когда очередная скала забирала ветер.

Лейф стоял на носу и глядел вдаль. Лицо же у него было такое, будто он сам создал всю эту красоту.

Время от времени он поворачивался к Гудрун, указывал на очередную скалу и называл ее имя. Или даже рассказывал историю вроде тех, которые пели скальды зимними вечерами. Глаза его сияли.

«Вот что он любит по-настоящему, – подумала Гудрун. – Не меня, а эти скалы, это небо, эту воду…»

Впору было ему позавидовать. Гудрун тоже любила землю, на которой выросла, но Лейф не просто любил – он поклонялся Согне-фьорду как божеству. И это тоже было понятно. Ничего величественнее Гудрун в жизни не видела.

А вот то, как переменился Лейф, когда драккар вошел в широченное устье фьорда, ее удивило. До того он каждую ночь опрокидывал ее на спину, этой же ночью, впервые, не стал ее трогать.

Гудрун забеспокоилась. Может, зря она не убила его раньше? Правильным ли было решение о том, что сначала должны умереть все те, кто грабил ее дом? Что, если Лейф больше не подпустит ее к себе достаточно близко?

«Боги предков моих, помогите! – взмолилась женщина. – Пусть канут они в царство Хель!»

Но тревога не унималась, и, чтобы унять беспокойство, Гудрун ночью выскользнула из палатки, отыскала сконца, убившего Ульфова бонда Льота Рукавичку, обняла, а когда тот, открыв глаза и узнав женщину, улыбнулся во весь щербатый рот, Гудрун вогнала нож ему в сердце. Месть – это так сладко! А еще это была жертва! Так боги вернее услышат ее.

Гудрун, поднатужившись, выбросила тело за борт и вернулась в палатку. Тревога ее улеглась, и она быстро уснула.

Утром оказалось, что на этот раз без следов не обошлось. Борт драккара был испачкан кровью.

Хирдманы забеспокоились и потребовали у вождя объяснений: куда он их привел? Что это за место, где морская нежить таскает людей прямо с корабля?

Лейф только фыркнул. Подумаешь! В этом фьорде вообще нет дна. Кто только не поднимается оттуда, из Мировой Бездны? Может, сам Мировой Змей Ёрмунганд? Видать, морские жители обиделись, что им не принесли жертвы, и решили взять ее сами. Но теперь – всё в порядке. А погибшего жалеть нечего. Был он никчёмным воином, раз позволил себя уволочь.

Среди хирдманов тут же возник новый спор: следует ли принести в жертву владыкам фьорда одну из рабынь?

Спор прекратил Тьёдар Певец, заявив: если бы морские божества Согне-фьорда хотели бы одну из тир, они бы ее и утащили. И разогнал гребцов по румам.

Однако не успокоил. Кто-то вспомнил историю о Пчелином Волке Беовульфе. Кто-то – другие истории, в которых пристрастившиеся к человечине чудовища каждую ночь жрали людей до тех пор, пока те не кончались или пока какой-нибудь герой не приканчивал чудище.

Гудрун слушала эти разговоры и прятала улыбку. Ей было лестно сравнение с Беовульфом.

Впрочем, она понимала: в ближайшее время ей больше никого не убить. Теперь все будут начеку.

Так они плыли вглубь фьорда, мимо отмелей и пляжей, мимо водопадов и скал, похожих на окаменевших людей, богов и зверей. Мимо приткнувшихся у воды домов, мимо больших и малых селений, пока за очередным изгибом не показался родной дом Лейфа…

Плоская неширокая отмель, усеянная камнями. Полдюжины лодок. Сети на распялках. Чуть дальше – длинный дом с крышей, заросшей жухлой растительностью. На крыше кормится пара тощих коз с грязно-белой шерстью. У берега – десятка три людей. Большинство – в некрашеной одежде. Но непохоже, что тут одни только трэли. Обычная беднота. В центре толпы высокая суровая женщина в шелковой головной повязке, скрепленной серебряным обручем. Платье из крашеной шерсти – до щиколоток, длинные складчатые рукава, перехваченные браслетами, связка ключей на поясе. Хозяйка.

Лейф помахал ей рукой. Она тоже подняла руку, показывая, что видит его. Драккар уверенно шел между камнями. Чувствовалось, что норег отлично знает здешний фарватер. Гребцы втянули весла. Последние три длины корпуса корабль преодолел по инерции и, заскрипев килевой накладкой, выполз на берег.

Лейф выпустил рулевое весло, вскочил на борт, пробежался по нему, спрыгнул на песок и сжал женщину в объятиях.

Хускарлы бросили концы, которые тут же подхватили местные мальчишки.

На песок упали сходни. Хускарлы посторонились, пропуская Гудрун вперед, чтобы она сошла на берег первой.

– Мама, смотри! Это – моя жена по праву свадебного дара! Ее зовут Гудрун.

Старуха… Ну да, вблизи она выглядела старше, чем издали… Старуха впилась взглядом в Гудрун. Недобрым взглядом.

Гудрун выдержала его спокойно, глаз не отвела. Вот еще! Ей ли пресмыкаться перед хозяйкой нищего гренда, у которой даже нет денег на золотые браслеты!

То есть – не было.

– Мама, погляди, что я тебе привез.

Ну да, золотые браслеты. Хотя золото неважное и сами украшения – грубой работы и тонкие.

Старуха перевела взгляд на сына и сразу будто скинула лет десять. Глаза засияли, как у молодой.

«Когда-то она была красавицей», – подумала Гудрун. И тут же, с неприязнью: «Но это было давно. Теперь-то на нее ни один мужчина не польстится. А моя мать и сейчас прекрасна, как в день моего рождения».

Гудрун вспомнила о матери, и ее охватила печаль. Отсюда рукой подать до Нифльхейма[190], но очень далеко до Сёлунда. Неужели ей суждено умереть здесь, на этих камнях?

Тут она снова поймала взгляд старухи и собралась. Она – дочь и внучка воинов. Нельзя поддаваться слабости. Этак можно и забыть, зачем она здесь…

Гудрун покосилась на мужа. Лейф был совершенно счастлив. Он обнимался с родичами, шутил, целовал женщин, хлопал мужчин по плечам и спинам.

А еще она обратила внимание на то, что мужчины эти либо слишком стары, либо совсем молоды. Куда же подевались те, кто успел отсчитать больше шестнадцати зим и не добрался до сороковой?

Впрочем, понятно куда. В сети Ран-великанши.

– Мама! – Лейф вернулся, поприветствовав всех. – Ты только посмотри! Я теперь – морской ярл. У меня есть драккар и двадцать два хирдмана!

«Как же, – подумала Гудрун. – У тебя! Пара румов – вот все, что принадлежит тебе на драккаре, украденном у собственного хёвдинга».

– А какая у меня жена! – Лейф притянул Гудрун к себе. – Красавица! Скоро мы сыграем настоящую свадьбу, а к концу весны она непременно родит тебе внука!

Старуха сверлила ее взглядом. Гудрун попыталась ей улыбнуться. Улыбка получилась довольно фальшивая.

– Я – Сальдис, – сурово произнесла старуха. – Пойдем, покажу дом, в котором ты станешь хозяйкой, когда я умру. Хотя… – Сальдис усмехнулась, показав черные кривоватые зубы: – Умру я еще не скоро.

«Как знать, – подумала Гудрун. – Как знать…»

– Мне она не нравится, сын! – сразу заявила Сальдис, когда они остались одни. – У нее – глаза волчицы. Она тебя не любит.

– Может, и так, – не стал спорить Лейф. – Зато я полюбил ее, как только увидел. Ее первый муж был знаменитым хёвдингом. Я вручил ей свадебный дар, но первую цену заплатил железом. Она хорошего рода и будет мне подходящей женой. А что у нее глаза волчицы, так это мне даже нравится. Ее отец был берсерком, так что глаза она наверняка унаследовала от него. Говорят, этот берсерк в одиночку уничтожил целый хирд, чтобы завоевать сердце ее матери. Добрая кровь, матушка! Наши сыновья станут великими воинами, а дочери – настоящими красавицами!

– Что ж, – проворчала Сальдис. – Может, ты и прав. Я прослежу за тем, чтобы она знала свое место. Я здесь хозяйка.

– Кто же с этим спорит? – удивился Лейф. – Мама! Она будет жить с тобой и делать всё, что ты скажешь. А я буду ходить в вики и добывать славу и деньги. Стану морским ярлом! Ты будешь гордиться мной, обещаю!

– Я уже тобой горжусь, – ласково проговорила женщина. – Ты добьешься всего, чего желаешь, я не сомневаюсь. Боги тебя любят! Завтра мы подарим Тору ягненка за то, что он сопутствовал тебе в битвах. Но скажи: есть ли у тебя достаточно провизии, чтобы прокормить твоих людей зимой? Сам знаешь, земля наша бедна, а подать годовую с нас нынче брали дважды. Сначала – люди молодого Вагбранда-ярла, сына Зубовного Скрежета, с которым ты ходил в вики, а после – люди Атли Тощего. Он сейчас управляет фюльком Согн от имени Хальфдана-конунга.

Лейф нахмурился.

– А как же Харальд-конунг, Харальд Золотобородый?

– Умер. И дочь его. И внук. Теперь Хальфдан Черный – наш конунг. И наша дань пошла ему.

– Что ж, – отозвался Лейф. – Конунгу надо платить. Но Вагбранд взял с тебя не по праву. Я был хирдманом на корабле его отца. Хольдом с правом на две доли. Как же можно брать со своего хольда? Ты напомнила ему об этом?

– Напомнила, – буркнула Сальдис. – Он ответил, что отец его не вернулся из вика и ты тоже. Так что теперь нет ни ярла, ни его хольда, а есть одаль, с которого он, ярл, возьмет, как с земли своего бонда. А если мне это не нравится, если мне тяжело управляться с землей и нечего дать своему ярлу, то он может прислать на мое место мужчину, который справится.

– Я его убью! – скрипнул зубами Лейф. – Даже если бы я был мертв, в доме растет мой племянник, который имеет право на эту землю. Это ведь наш одаль, родовой, а не жалованный! Будь жив Харальд Золотобородый…

– Золотобородый мертв! – перебила мать. – Атли Тощему нужны только деньги, а у Вигмаррсона довольно хирдманов, чтобы взять то, что ему нравится.

– Вагбранд пожалеет о своих словах! – процедил Лейф. – Мой меч вырежет их у него на теле, если он посмеет повторить такое при мне!

– Не ссорься с ним, сын, – попросила Сальдис. – Он молод и не слишком умен. Но у Вигмаррсона опасные советники. Его наставник Кетильгрим тебя не любит. Лучше бы тебе помириться с ярлом. Если ты его убьешь, тебе придется бежать…

Лейф шумно выдохнул. Он справился с гневом.

– Ты права, матушка. У меня есть ты, есть драккар и жена. Боги щедры ко мне! Я не хочу в изгнание. Я помирюсь с молодым Вагбрандом. А насчет зимы не беспокойся. У меня есть серебро. И много сильных мужчин. Так что мы можем заняться промыслом. Может, даже добыть кита. Я вернулся, мама, так что этой зимой в нашем одале никто не будет голодать!

* * *

Он очень хорош, Лейф Весельчак. И теперь, вернувшись домой, он снова шутит и смеется. Ведет себя так, как в те времена, когда был хирдманом Ульфа.

Тогда он очень нравился Гудрун. Нет, она не собиралась приглашать его в постель, но он так хорош… И не будь у нее такого мужа, как Ульф Черноголовый, как знать…

Но так было раньше. Теперь, когда Лейф-хёвдинг приходит к ней на ложе, Гудрун не испытывает ровно ничего. Разве что некоторое неудобство внизу… И неугасающее желание поглядеть, как хлынет кровь из разинутого рта, когда нож пробьет легкое. Гудрун кажется: эта кровь будет сладкой на вкус…

«Сестры-валькирии, – думает Гудрун. – Не оставьте меня в Митгарде! Унесите меня в Асгард, когда я убью сначала его, а потом – себя!»

Почему бы и нет? Разве она не свершит месть храбростью и железом, как это подобает женам-воительницам? Разве это не лучше, чем взойти на погребальный костер мужа?

«Я сделаю это, – думает Гудрун. – Следующей ночью я убью его – и будь что будет. Всё равно моему сыну здесь не жить. Злобная старуха непременно учует в нем чужую кровь…»