Хорошо на твердой земле. Когда палуба не качается под тобой. Когда можно сделать не пару, а сотню шагов, не споткнувшись о мешки или чьи-то ноги.

Владетель, в доме которого они нашли кров, когда-то был отдан на воспитание дяде Торкеля-ярла. И сам Торкель-ярл – тоже. Там они и сошлись – будущий Торкель-ярл и сын уважаемого человека Ярп. Ходили на одном кнорре, ели из одного котла, пользовали одних и тех же девок… Словом, почти родичи.

В отличие от Торкеля Ярп Большой Бобер воинской славы не снискал. Но уважением пользовался, и на тинге к его голосу прислушивались многие.

Однако боги Ярпа не пожаловали: так и не дали ему сына. Зато породил Ярп четверых дочерей, старшая из которых сейчас старательно прятала зареванное личико.

Гудрун заинтересовалась. Что может так опечалить свободную девушку, тем более хозяйскую дочь? Это притом, что сам Ярп выглядел вполне счастливым и довольным? Гудрун подтолкнула Лейфа: узнай, в чем дело?

Норег к ее словам прислушался. Но по своим соображениям. Всё, что непонятно, следует прояснить. Вдруг это сулит неприятности?

Разгадка оказалась проста.

– Влюбилась, дурочка, – сообщил Ярп.

– И кто этот счастливый человек? – спросила Гудрун.

Дочь – старшая. Ее муж вполне может унаследовать изрядную часть имущества Ярпа.

– Счастливый! – Ярп Большой Бобер презрительно фыркнул. – К воронам такое счастье – копьем в живот!

– Он умер? – поинтересовался Эйнар, обгладывая баранью косточку.

– Не… Живучий. Оклемался.

– А кто такой?

– Хольд один из Хедебю. Ранили его, в сече ранили, ну а я приютил.

– Ха! – воскликнул Эйнар. – Ярп! Чтобы ты кого-то приютил за просто так! Да я помню, как ты из-за каждого дирхема торговался так, будто это плавленый эйлиль!

– Ну я ж не сказал, что просто так, – возразил Ярп. – Заплатили мне, не без того. Ну так ведь и расходы немалые. Лечить, кормить, сами понимаете. А тут еще дочка – возьми да и влюбись! Тоже понятно: воин славный, хольд и рода хорошего.

– А зовут как? – поинтересовался Эйнар.

– Ульфхам. Ульфхам Треска. Слышал о таком?

Торкельсон мотнул головой.

«Ульфхам Треска, – подумала Гудрун. – А я ведь знаю его. Хольд из хирда Хрёрека-конунга, с которым раньше плавал Ульф».

Жаль, что Ульфхам уже уехал. С ним можно было бы передать весть домой. Он ведь ходил в вики с Ульфом… Ему можно верить. Или – нельзя?

Гудрун покосилась на Лейфа. Муж пил пиво и дразнил костью длинноухого хозяйского пса. Лейф тоже бился с Ульфом в одном строю и сидел в его доме за одним столом с родичами. Что не помешало ему предать тех, с кем делил кров и пищу.

– Через три дня, если погода не подведет, в Хедебю будем, – сказал Эйнар. – Не знаешь, Ярп, Харек-конунг дома или в походе?

– Ясное дело, дома, – Ярп даже удивился. – Где ж ему быть осенью-то? Он у нас мирный.

* * *

– …Они были здесь! – сообщил Грихар Короткий. – Эйнар и его люди. Рыбаки сказали.

– Не соврали, точно? – спросил я.

– А с чего бы им врать? – удивился ирландец. – В чем выгода? И я им честно сказал: узнаю, что соврали, – языки вырву.

– И они поверили?

– А с чего бы им не верить? Я человек чести, это всякому видно.

– Высаживаемся! – решился я.

Скоро стемнеет, почему бы нам не заночевать на берегу.

– Белый щит – на мачту!

На берегу нам были не рады. Несмотря на белый «мирный» щит и закрытую чехлом голову злобного пса. Целая толпа выстроилась – встречать. Именно выстроилась: щит к щиту. Неслабая, кстати, вернее, некстати, толпа. Человек двести. Вряд ли все они, даже большая часть – настоящие воины. Но драка нам не нужна.

– Давай-ка я! – Медвежонок пролез вперед, потеснив ирландских хольдов.

Те не возражали. Хотя по рожам видно: подраться не против. Для викинга лучшее гостеприимство, это когда он берет, что пожелает, и творит, что захочет. А такое случается, лишь когда ты хозяина негостеприимного по стенке размазал. Или гвоздиками к ней прибил. Как вариант.

– Эй, вы! – закричал мой побратим зычно. – Я – Свартхёвди, сын Сваре с Сёлунда по прозвищу Медвежонок. Не знаю, кто тут хозяин, но всё равно прошу гостеприимства по обычаям и божьим заветам!

– Плыл бы ты, куда плывешь, сёлундец! – завопили с берега. – Здесь тебе не рады!

– Храбро! – крикнул в ответ Свартхёвди. – Очень храбро, ты, не назвавший свое имя! Я предложил – ты отказался! Значит…

– А можно мне, – я тоже протиснулся вперед.

Мне-то точно драка не нужна. Я вечно под крылом Рагнара жить не собираюсь, а это – Дания. Здесь – территория Закона. Следовательно, разбойное нападение допускается только в одном случае: если не останется свидетелей оного. А они точно останутся, и тем, кто стоит на берегу, это известно не хуже, чем нам. Что могло сойти с рук Сигурду Змеиному Глазу, с нами может и не прокатить.

– Я Ульф Вогенсон! И я не хочу заводить новых врагов! Однако я знаю, что мои враги были здесь и ночевали под этим кровом. Значит ли это, что вы тоже наши враги?

– Проваливайте! – заорал тот же голос. – Или мы угостим вас стрелами!

Вот упрямый ублюдок! Жизнь ему, что ли, не дорога?

– Кажется, пришла моя очередь! – заявил Красный Лис.

– Эй, ты, храбрый толстяк! – закричал он. – Я тебя вижу! И вижу, что ты трудно понимаешь добрую речь! Но ты всё же попробуй, потому что сейчас я говорю в последний раз. Потом будет говорить железо. Это ясно?

Молчание. Это уже что-то. Или просто выгадывают время?

Ирландец расценил молчание как готовность выслушать и продолжил:

– Люди зовут меня Мухра Красный Лис, я – хёвдинг конунга Ивара Рагнарсона, преследую врагов Ивара-конунга! За моей спиной шесть десятков мужчин, соскучившихся по танцу огня и железа! – Сделал паузу, чтобы бонды прониклись, и прорычал теперь уже с неприкрытой угрозой: – Я – человек Ивара Бескостного! А передо мной тот, кто дал кров врагам Ивара! Я думаю: ты сделал это по незнанию, толстяк, ведь нужно быть совсем глупым, чтобы объявить себя врагом Ивара Бескостного. Ты ведь не из таких, толстяк? Я прав?

На этот раз молчание длилось куда дольше…

И я в очередной раз убедился, что имя Ивара Бескостного пользуется уважением на всей территории Дании.

– Ладно! – крикнул замеченный Красным Лисом толстяк. – Высаживайтесь и будьте гостями!

Строй возомнивших о себе землепашцев рассыпался, и я с облегчением выдохнул. Ирландцы еще постояли. С полминутки. Они уже настроились на драку и, уверен, сейчас испытывали разочарование. К счастью, их хёвдинг не отличался чрезмерной кровожадностью.

А вот и хозяин этой земли. Подошел вразвалочку, пыхтя, представился с важностью:

– Я – Ярп, сын Сиббы, скромный бонд, что платит долю конунгу всех данов Хареку, – с нажимом сказал. Мол, не сам по себе. Имеется у него крепкая «крыша». – Мой здесь одаль, а вы мои гости! Прошу в мое скромное жилище!

Скромное жилище скромного бонда Ярпа без труда вместило весь хирд Красного Лиса и примерно столько же родичей и домочадцев хозяина.

Столы заставили снедью. Мы тоже вели себя достойно. Отдарились соответственно оказанной услуге. И получили искомую информацию.

Не сказать, что она меня порадовала. Скорее, наоборот, ввергла в глубокую печаль.

Моя Гудрун, похоже, приняла общество предателя вполне добровольно. Вела себя как его жена, и он относился к ней соответственно. Быстро же она меня забыла…

Ну да, я помнил, что рассказал отец Бернар. Ей был предоставлен выбор между ролью рабыни и супруги. Да, она думала, что я умер… Но неужели в это так легко поверить? Неужели одних слов достаточно?

Да, у нее не было выбора. Да, она не могла поступить иначе. Всё понятно. Но мысль о том, что она живет сейчас с Лейфом, что она с ним вполне счастлива, – невыносима. Почти так же невыносима, как мысль о том, что она может выполнить свое обещание, убить норега и принять всё, что за этим последует.

«Ты – сволочь! – говорил я себе. – Ты что, хотел бы, чтоб она мучилась? Чтоб ей было плохо? Чтоб новый муж избивал ее и насиловал? Ты этого хочешь?»

И, не стану врать сам себе, я не мог бы однозначно ответить: нет, не хочу. Потому что мысль о том, что она может быть счастлива не со мной, – корежила, терзала, как воткнутое в тело железо. Я мечтал о ней, я видел ее в снах, я хотел ее безумно… Я готов был на любую жестокость, любую подлость, чтобы вернуть ее. Всё что угодно, лишь бы она оказалась в моих объятиях!

Я представить себе не мог, что буду полностью разделять кровожадные мечты Медвежонка о том, как он будет пытать предателя. Теперь – разделял. Я наконец-то, спустя годы, становился настоящим викингом. Настоящим человеком Средневековья, для которого содрать кожу с врага и прибить ее к дверям своей церкви – нормальный поступок.

«Если ты сам так мыслишь, – говорил я себе, – какое право ты имеешь упрекать Гудрун в том, что она стала женой другого мужчины, чтобы выжить в мире, где насилие, изощренное насилие, – одобренная обществом норма?»

Да, она забыла тебя. Потому что ей так легче. Потому что она более приспособлена к этому миру. Потому что это ты можешь сходить с ума… В окружении друзей и союзников, в полной безопасности. А ей приходится выживать среди врагов, и у нее нет другого оружия, кроме покорности и принятия чужой власти. Ты хочешь, чтобы ее убили, Николай Переляк, которого здесь зовут Ульфом Черноголовым? Ты хочешь, чтобы с ней обошлись как с пленницей или преступницей? Растянули между кольями и насиловали всем хирдом?

Нет, я этого не хотел. Но все равно… Как же меня задевало то, что она приняла свою новую роль!

«…свободна и даже весела, – сказал Ярп. – И относились к ней с уважением».

Он удивился моему вопросу. А как же иначе можно относиться к прекрасной женщине хорошего рода, жене славного воина?

И я не стал ему говорить, что эта прекрасная женщина совсем недавно была моей женой. Все, что ему надо знать: его родич Эйнар Торкельсон и его команда – враги Ивара Бескостного, и, следовательно, им не жить.

Толстый бонд принял это спокойно. Лишь уточнил: не будет ли у него проблем из-за того, что он дал Эйнару кров?

Никаких проблем, заверил его Лис. Однако если он, как родич Эйнара, вдруг вознамерится потребовать за него виру или захочет отомстить, то проблемы будут. И еще какие!

Да не родичи мы, возразил Ярп. Так, дружили с его отцом когда-то…

Если бы я не был целиком погружен в собственную безмерную печаль, если бы поговорил с Ярпом не только о моей жене и ее похитителе, то, очень возможно, узнал бы нечто весьма важное и интересное…

Но я полностью зациклился на своей потере. И вдобавок изрядно напился, что в моем нынешнем состоянии было совсем плохой идеей.

О чем мне и сообщил на следующее утро отец Бернар.

Ну и пусть. Весь следующий день я провалялся на палубе, страдая от боли физической и душевной. В том отвратительном состоянии, когда очень хочется кого-нибудь убить, но некого, да и мочи нет.

А вечером мы сняли со скалы человека. И я в очередной раз убедился, насколько тесен мир.

* * *

Они плывут в Хедебю. Под крылышко Харека-конунга. В Хедебю Эйнара знают. Его отец поддерживал Харека, когда решалось: кому быть конунгом всех данов. Теперь Торкель убит, и получается, что Харек не смог ему помочь. А значит, должен его сыну. Следовательно у Эйнара есть основания думать, что Харек-конунг перед ним в долгу. И непременно возьмет в свое войско вместе с драккаром и командой. Или даст землю, сделав своим посаженным ярлом.

Это было бы хорошо для Эйнара.

А для Лейфа – нет.

Сейчас Лейф нужен Эйнару, потому что без него Прыщику не справиться со своими людьми. Поэтому Лейф – важный человек. На этой палубе он самый сильный. Никто не рискнет бросить ему вызов.

В Хедебю всё изменится. Драккар по закону станет собственностью Эйнара Торкельсона, а Лейф – даже не его хирдман. Временный союзник, не более. И сконцам в Хедебю он не нужен, потому что чужой. Сейчас, пока Эйнар – ничто, Лейф – вожак. Когда Эйнар станет человеком Харека-конунга, никто уже не усомнится в том, что Торкельсон – вождь. Эйнар это знает. Он молод, но не совсем дурак. И не скрывает своих планов.

Конунгу нужны верные ярлы. Почему бы конунгу не сделать Эйнара ярлом? Он удачлив, у него есть драккар и верные люди. Он – хорошего рода. Почему бы Хареку-конунгу не дать сыну Торкеля-ярла немного земли?

Лейф соглашается, и Эйнару это нравится. Очень правильно, что они плывут в Хедебю. Так и надо.

Но надо ли это Лейфу? Гудрун в этом очень сомневалась. Потому что слышала, что говорил Лейф сконцам. О, им норег говорил совсем другое! Мол, сесть на земле ярлом Харека хорошо только для Эйнара, потому что тот – получит все, что хочет. И драккар тоже станет его, хотя почему Северный Змей должен принадлежать Эйнару, если тот морская добыча, которую брали все? И если для Эйнара хорошо будет считать подати и учить верности бондов, то что в этом толку для остальных? Вообще, сесть бондами на чужой земле (свою-то купить не на что) – не слишком добрая участь для людей храбрых и жадных до богатства. Таким людям нужно другое: хороший драккар (а он у них есть) и хороший опытный вождь, побывавший во многих битвах и знающий, где взять добрую добычу. Имени этого вождя Лейф не называл, но догадаться, о ком речь, было нетрудно.

Лейфа слушали. Не то чтобы соглашались, но и не спорили. Запоминали. Прикидывали выгоду. Люди Севера быстры, когда надо убить врага, но, если предстоит принять важное решение – не торопятся. Советуются друг с другом, с богами…

Гудрун видела Лейфову задумку так же ясно, как вырезанные на камне руны. Норег с самого начала был чужим для сконцев. Да, он оказался полезен, но не более. Многим уже приходило в голову, что он – лишний в этом мире. Многие хотели бы заполучить Гудрун. Лейф жив потому, что он вдвое сильнее любого из этих людей. И потому, что он поддерживает Эйнара, а Эйнар, который, как-никак, – сын их ярла, поддерживает норега. Чужой своим не станет.

Однако Лейф говорил о вещах, приятных каждому. О славе. О добыче. О победах. И говорил интересно. Так, что ему верили. И слушали охотно.

Лейф, понятно, никогда не вел подобных речей, когда Торкельсон был рядом. Эйнару он говорил то, что было приятно только Эйнару.

Еще Лейф рассказывал, как он славно сражался. И как неизменно оставался целым во всех переделках. Его ярлов убивали, а он, Лейф, удачливее их всех. Потому что жив.

«Я удачлив, меня любят боги!» – говорила его широкая искренняя улыбка.

Иной раз он вспоминал о земляках слушателей. Тех, кого он убил.

Высказывал сожаление: мол, они были отличными воинами, чья беда лишь в том, что они захотели проверить удачу Лейфа.

В конце концов он настолько заговорил сконцев, что многие из них были уверены, что он прикончил Косолапого и остальных едва ли не против собственной воли.

Лейф оставался чужим для сконцев, и для его целей это было даже неплохо, потому что человеку легче принять власть чужого, чем встать под руку того, с кем ты много лет жил как равный.

Так говорил когда-то Ульф, и Гудрун запомнила.

Будь у них достаточно времени, Лейф убедил бы сконцев, что он – подходящий хёвдинг. Вода камень точит. И тогда ему осталось бы под каким-нибудь предлогом вызвать Эйнара на поединок, убить (это будет нетрудно) и занять его место. И тогда Гудрун снова стала бы женой хёвдинга. Хорошо ли это для ее мести? И для нее самой?

«Ты, видать, тоже колдунья, как мать твоя, – не раз говорил ей норег. – Потому я так хочу, чтоб ты всегда была рядом. Моей. Представить не могу тебя с другим. Лучше сам тебя убью. Но еще лучше – его. Смотрел, как ты – с Ульфом, и еле сдерживался, что вызов ему не бросить. А я Вогенсону в верности клялся… Забыть тебя хотел, других девок брал… Пресные все. Как водичка речная. Брал их, а думал о тебе…»

«Любит, – знала Гудрун. – Да только что мне его любовь? Я для него – как поросенок жареный для голодного… Ульф… Вот с ним было – как на колеснице Тора по облакам мчать».

Хорошо Ульфу. Он в Валхалле. С Асами пирует. А Гудрун надо здесь жить. И отомстить. И ребенка Ульфова сохранить, чтоб род его не пресекся.

«Что же делать?» – думала Гудрун. Может, не убивать Лейфа? Поддержать его. Дать ему возможность стать сильным, разбогатеть, купить землю… Жить на этой земле и растить сына, которого она родит. Сына Ульфа.

Но то была неправильная мысль. Гудрун не была уверена, что сможет долго притворяться доброй женой. И еще боялась, что, когда родится сын, Лейф не примет его, узнав в нем чужую кровь. И тогда младенца вынесут в лес, если они будут на суше, или принесут в жертву великанше Ран[183], если Гудрун родит на палубе корабля. Впрочем, это маловероятно. Роженица нечиста. Ей не дадут осквернить боевой корабль. Когда придет срок – пристанут к берегу. Счастье что срок этот еще далеко.

Хотя что сейчас об этом думать. Ясно, что не успеет Лейф перетянуть всех сконцев на свою сторону. Через несколько дней они уже будут в Хедебю и вик их закончится.