Неплохо нас закинуло. Аккурат в Генуэзский залив. Это, впрочем, я потом узнал. А сначала – просто берег. Италийский. И милая такая бухта. А в бухте, на берегу – город. Кра-асивый. Белый. С башнями. И стены серьезные. Впечатляют.

– Уж не Рим ли это? – предположили нурманы.

И вся наша изрядно потрепанная, но всё еще победоносная флотилия вошла в уютную итальянскую бухту.

И – о, чудо! – мы услышали пение. Красивое, мощное и явно религиозного направления.

– Что они поют? – спросил я отца Бернара.

– «Младенец ныне родился, Иерусалим, возрадуйся!» – со слезами на глазах проговорил монах. – Ныне у нас – великий Праздник! Рождество Господне!

«Надо же, – подумал я. – Конец декабря. Хорошо мы, однако, поплавали!»

На флагмане не было своего монаха, и Рагнара насчет Рождества Христова никто не просветил. Так что выводы из увиденного и услышанного он сделал сам. Согласно собственным чаяниям.

– Это Рим! – восторженно воскликнул Рагнар. – Я пришел, куда хотел! Боги привели меня сюда!

Дружный рев викингов был ему ответом. Свершилась великая мечта Рагнара Лодброка.

Радость норманов была особенно острой, потому что если перед ними – Рим, то, значит, они пришли к конечной цели вояжа. Вот теперь все они действительно разбогатеют. Купаться будут исключительно в золотых корытах. Гадить – в худшем случае серебром.

«Возьмем этот йотунов Рим – и домой! – наверняка подумало немало северных героев. – И загуляем!»

Отом, что наш полководец решил, будто мы прибыли к вратам Рима, я узнал значительно позже, от Хрёрека, приглашенного Лодброком на совет вождей.

Я не силен в географии. А за время нашего многомесячного путешествия совершенно потерял ориентацию. Но одно я знал твердо: настоящий Рим стоит на реке Тибр. И прямого выхода к морю у него нет.

Однако я понимал причину ошибки Рагнара: стены и башни города, господствовавшего над заливом, производили серьезнейшее впечатление. Вдобавок в городе, по случаю праздника, свершалось круглосуточное богослужение. Так что всё складывалось: великий город, где непрерывно славят Христа, не мог быть ничем иным, кроме вожделенного Рима.

Я решил помалкивать. И отца Бернара попросил о том же. Если, конечно, он не хочет, чтобы Рагнар и впрямь ограбил Ватикан.

Монах не хотел. И от комментариев воздержался.

Вопрос: почему не стали разочаровывать Рагнара проводники-византийцы, которые наверняка знали, что перед нами отнюдь не бывшая столица Великой Римской империи?

О! У них, как выяснилось, тоже были основания держать язык за зубами. От радости, что его вывели прямо к цели, Рагнар расщедрился и подарил византийцам жизни, свободу, их собственные корабли и даже немного личного серебра. Еще бы они спорили!

«Ну и ладно, – подумал я. – Пусть будет Рим».

Чем скорее наш конунг осуществит свою мечту, тем скорее мы повернем домой. И я увижу Гудрун.

Узреть городские стены и преодолеть их – бо-ольшая разница. Каждому из нас, побывавшему под стенами и за стенами многих вражеских городов, эта простая истина была понятна и обидна.

Мы глядели наверх, и наши горящие взоры тускнели, а мысли теряли оптимистическую направленность.

Старина Богатый Опыт говорил нам прямо, по-солдатски: штурм этой величавой цитадели приведет к значительному пополнению чертогов Валхаллы.

Не то чтобы нам, горячим норманским парням, не хотелось в Валхаллу… В перспективе – да, без вопросов. Но сейчас «пахарям морей» мечталось не о великом посмертии, а о простых человеческих радостях: жратве, бабах, выпивке… Еще хотелось – золота. Но это тоже – в перспективе. А для начала – свежей пресной воды и твердой земли под ногами.

Я был – как все. Более того, если бы меня спросили, я сказал бы, что не прочь всё необходимое просто купить. За деньги. Без драки. Без новой ратной славы. Хрен с ней, со славой. Я этой субстанцией и так покрыт с ног до макушки. Когда ты повыкидывал из дорожной котомки кучу серебра, чтобы освободить место для золота, то отношение к славе существенно меняется. Особенно – к посмертной славе. Уверен: половина нашего хирда в глубинах своих разбойничьих душ лелеет те же мысли. Но никогда не признается. Западло.

Драккары и кнорры вошли в бухту…

И остались на рейде.

Ворота в город были затворены. На башнях и стенах толпились изготовившиеся к битве воины.

Конечно, нам они – не чета. В чистом поле мы втоптали бы их в землю минут за двадцать. Но то – в чистом поле. А здесь выпущенный стенным орудием булдыган, хлюпнувшийся в воду в десяти метрах от носа нашего драккара, угоди он чуток подальше и правее, мог бы запросто отправить к Эгиру в сети десяток непобедимых северян.

Ольбард рявкнул, и мы дружно сдали задним ходом – за пределы опасной зоны. Так же поступили и другие. Высадка (а следовательно – жратва, девки и выпивка) откладывалась на неопределенный срок.

Впрочем, все мы хорошо знали Рагнара Лодброка. Этот – не отступится.

Вновь был созван совет вождей. Расширенный – с участием наиболее прославленных хольдов. Меня тоже пригласили. Рагнар с некоторого времени считал меня специалистом по нестандартным решениям.

Однако нестандартное решение предложил не я, а Ивар Бескостный. Вот уж действительно – нестандартное!

Всем понравилось. Потому что дерзко до невозможности. Даже для викингов.

Главная роль в будущем спектакле, как принято у норманов, досталась драматургу. То есть самому Ивару. Первым – лучшие куски. А также стрелы, булдыганы и кувшинчики с горящей смолой.

К сожалению, не забыли и меня – забронировали место в массовке. Выступать я должен был в привычной для меня роли доблестного рыцаря Жофруа де Мота.

Еще потребовался монах.

Монах у нас был. Отец Бернар. Но после недолгой дискуссии его кандидатура была отвергнута. Хрен знает, как он себя поведет в решительный момент… Даже если его использовать втемную. Всё же не один месяц отец Бернар провел с нами, язычниками. Вдруг догадается о том, что участвует в спектакле?

«Монаха» мы нашли. Ни за что не угадаете, кто им стал!

Мой ярл Хрёрек. Ну чем не монах? Он ведь даже на латыни худо-бедно изъясняется. И внешность подходящая. Власы – до плеч (в походе не до парикмахеров), всклокоченная борода – до пояса. А что телосложение могучее, так и отец Бернар – далеко не задохлик. Снять с ярла доспехи и золотые побрякушки, нацепить какое-нибудь отрепье, подпоясать гнилой веревкой – вылитый монах-подвижник, примкнувший к вражьему воинству, дабы обратить злодеев ко Христу.

Рясу ярлу искали по всем кораблям, а сам Хрёрек тем временем «освежал» латынь, общаясь с отцом Бернаром. По поводу Рождества. Монах охотно делился информацией. Решил, что ярла внезапно потянуло к христианской вере. А что? В Рождество и не такие чудеса случаются!

Наконец нашли подходящее рубище. Один из викингов завернул в него неправедно добытый золотой потир. Священной чаше нашли другую упаковку, а дерюжку подогнали по фигуре нашего ярла.

Очень органично получилось. Обряженный в ветхую тряпку, подпоясавшийся засаленной веревкой, обутый в дрянные сандалии отца Бернара ярл выглядел сущим пугалом. То бишь – настоящим монахом, претерпевшим и пострадавшим за воистину благое дело.

Итак, нас уже трое: Ивар Бескостный – в главной роли. Хрёрек-ярл – в роли германского монаха, несущего свет истинной Веры в темные языческие души, хускарл Ульф Черноголовый – в роли благородного шевалье Жофруа. Хватит?

– Нет, – покачал головой наш драматург Бескостный. – Три – священное число христиан. Но семь – лучше.

Тем более что его самого в первом акте нашей драмы не будет. А два человека для полноценного посольства – маловато.

И вот нас стало семеро.

К труппе актеров-головорезов присоединились:

Хальфдан Рагнарссон – в роли простого, но обаятельного высокопоставленного нормана.

Мой добрый знакомый ирландец Рыжий Лис – в роли христианина-ирландца.

А также парочка бывших сарацинских рабов: Дикон и Уилл. В качестве бывших сарацинских рабов, освобожденных из мусульманской неволи храбрыми норманами.

Задача, которую поставил перед нами драматург и режиссер, – убедить италийцев, что лютые морские разбойники в одночасье стали добрыми и мирными, аки агнцы. И впустить в город. А уж тогда…

И вот, помолившись разнообразным богам, наше посольство отчалило в направлении берега.

Рыжий детина-ирландец, потасканный германский «монах», доспешный рыцарь с непокрытой (ну не люблю высокие франкские шлемы!) в знак мирных намерений брюнетистой головой, красавчик-блондин Хальфдан Рагнарссон со щитом, развернутым белой изнанкой наружу, и пара мускулистых англичан – на веслах. Да, еще с нами был заветный сундучок.

Нас не обстреляли. Позволили высадиться на один из причалов и сразу взяли под белы ручки.

Городская стража, надо полагать. Чтобы скрутить одного безоружного нормана, таких требуется не меньше десятка. О нормане вооруженном я даже и не говорю. Однако настоящее оружие было только у меня. Добрый франкский меч. Вот его-то у меня и попытались забрать.

Хренушки! Я грозно зарычал по-франкски, а Хрёрек-«монах» тут же перетолмачил по-латыни, что, мол, господин рыцарь вполне могут отдать свой меч равному, какому-нибудь благородному кабальеро, а хамло и быдло могут получить выдающийся клинок, доставшийся рыцарю от папаши, а тому – от самого Карла Великого, исключительно острием в брюхо. И это для него, быдла то есть, будет немалая честь, потому что благородная сталь, несомненно, облагородит и низкорожденную хамскую требуху.

Скажете, резко? Нет, в самый раз. Именно так и повел бы себя в данном случае покойный де Мот.

«Хамье и быдло» отреагировало правильно. Оставило меня в покое. Аристократия – она везде аристократия. А у меня и герб имеется, и оснастка подходящая. И повадки – соответствующие. Лапы прочь от благородного дона!

Не рискнул итальянский стражник посягнуть на «голубую кровь».

И вместо ареста-задержания получился более-менее вежливый прием. И почетный эскорт.

Англичане подхватили сундучок, и наше посольство неторопливо двинулось к городским воротам.

Там нас встретили персоны рангом повыше. Представитель местного графа, светского правителя города и прилежащей территории.

А территория, прямо скажем, богатая! Сады, виноградники и оливковые рощи. Сам город изнутри выглядел не так броско, как снаружи. Однако – процветал. Еще бы ему не процветать! Торговый и сельскохозяйственный центр.

– Слюни подбери, – прошипел я, пихнув в бок Рыжего Лиса, который слишком уж алчно пялился на местные «достопримечательности».

Принимал нас сам граф. Лично. Причем не один, а с самим епископом. Правда, все необходимые меры безопасности были приняты. Руководство обложилось хорошо вооруженной стражей, а на ключевых позициях маячили стрелки. Хар-рошая у нас репутация!

Первое слово взял мой ярл. Он же – «монах-подвижник». Весьма благочестиво Хрёрек сообщил, что сам Бог вывел нас к стенам сего прекрасного города в Святой Праздник. И в этом он видит Промысел Божий, поскольку в дальнем походе совсем счет времени потерял. Затем фальшивый монах произнес длинную речугу, в которой почти дословно цитировал отца Бернара. Причем на латыни. Вот что значит безукоризненная память.

Я смысл сей речи скорее угадывал, чем понимал. С латынью у меня – не слишком. У ярла – значительно лучше, но акцент, надо полагать, имел место быть, потому что по роже епископа видно – он напряженно пытается удержать нить повествования, но получается – не очень.

Так что минут через пять епископ не выдержал и поинтересовался, как столь благочестивый муж оказался в обществе язычников. В рабство взяли?

Отнюдь, отвечал мой ярл торжественно. Сам примкнул. Дабы обратить темных к Свету.

Большие страдания претерпел, скромно потупившись, сообщил псевдомонах, зато и преуспел немало. Да и не одни лишь язычники обретаются в норманском воинстве. Немало и христиан. Вот, например… И кивок в мою сторону.

Пришла моя очередь вступить в разговор. Говорил я, естественно, на языке франков. И тут могла бы выйти неприятность… Вдруг при графском дворе окажется какой-нибудь урожденный француз?

Обошлось. Толмача, конечно, нашли, но – натурального «макаронника», владевшего языком еще не рожденных Вольтера и Дюма намного хуже меня.

Представившись рыцарем короля Карла Лысого, я подтвердил всё сказанное, засим поклялся на кресте, что примкнул к плохой компании потому, что поклялся в верности вот этому коленопреклоненному человеку.

Заметьте: чистую правду сказал. Разве я не клялся в верности Хрёреку-ярлу? А разве мой ярл – не человек?

И норманские разбойники – позволили? – усомнился граф.

Как видите, скромно отвечал я. Вообще, слухи о зверствах северян сильно преувеличенны. Нормальные они люди. Справедливые. А что золото любят, так кто его не любит? Ну да, язычники. Но ведь не басурмане. Крестить их – и будет всем счастье. Тем более что гнев их ныне, усилиями неких благочестивых людей (тут уж я скромно потупился), направлен уже не на христиан, а на богопротивных последователей Мухаммеда.

И вот, рядом со мной, живое тому свидетельство.

И переключил внимание на англичан.

К моему удивлению, парням учинили настоящий допрос. Причем – по-арабски. Всё тот же полиглот. Дикон и Уилл прошли испытание с блеском. Им ведь даже врать не пришлось. Чистую правду рассказывали.

Когда историю бывших галерников перетолмачили на итальянский, народ сразу загомонил. И еще я заметил: стража малехо расслабилась. А чего напрягаться, если, считай, все свои.

Но тут напомнил о себе Хальфдан Рагнарссон.

Рявкнул по-датски, что желает донести до общественности волю своего славного конунга.

Хорошо так рявкнул. У итальянцев вмиг расслабон прошел от зычного норманского голоса. При других обстоятельствах кого-нибудь и пронести могло. Живой викинг – это вам не комнатная собачонка!

Граф тоже брови сдвинул грозно и потребовал немедленно объяснить, что именно сейчас пролаял дикий язычник.

И тут мой ярл показал себя во всем актерском блеске. Не зря говорят, что великий человек велик во всем.

Хрёрек картинно вознес руки и провозгласил, что ныне свершилось великое чудо: главный норманский разбойник, тот самый, что разграбил Париж, Орлеан, Нант и многие другие города франков, склонился наконец к Истинной Вере.

Первым подал голос граф. Выразил сомнение. Сразу видно – матерый вояка. Такому проще поверить в чертей, чем в ангелов. А уж искреннее раскаяние языческого короля – это тот сорт чуда, который здорово попахивает подставой.

А вот епископ был – другого мнения. Мягко укорил графа в недоверии к Божьему всемогуществу. Затем, отодвинув стражу, бесстрашно сошел к нам и ласково похлопал моего ярла по плечу. Давай-ка к делу.

Думаю, с подобной фамильярностью Хрёрек-ярл не сталкивался уже лет пятнадцать. Но – стерпел. Из роли не вышел. Обратил старательно измазюканное лицо вниз, к низенькому пузатому епископу, и поведал, что, с Божьей помощью, сумел обратить к Свету воистину злодейскую душу. Так вот, с колен, и поведал: мол, бессчетно жизней отнял норманский король и священников погубил – немерено. Но – приболел. Причем – смертельно. И это радует, потому что иначе еще больше правильного народа нашло бы смерть от норманского железа. И даже крепкие стены не спасли бы. Ведь Париж, да Нант, да прочие французские города тоже не штакетником обнесены были. А вот пали. И сей город несомненно пал бы…

Но Господь спас. Сильно болен норманский король-конунг. Не до грабежей ему ныне. Зато вспомнил он о душе. И будучи много наслышан о христианской вере, желает он немедленно креститься. Прямо здесь, в этом великолепном городе, к стенам которого вынес его шторм. Ибо видит кровавый норманский вождь в этом событии проявление высших сил, бороться с коими человеку не следует.

А если всё будет так, как хочет норманский король, то и воины его откажутся от всяких враждебных намерений по отношению к этому городу. И обещают сохранить мир с его жителями, а за право на производство судоремонтных работ, а также за провиант, воду и прочий сервис норманы готовы заплатить, и заплатить весьма щедро, поскольку золота и иных ценностей у них столько, что натурально девать некуда.

А уж за то, что король-конунг будет крещен, всем участникам будут вручены замечательные подарки. И этот факт готов подтвердить сынок короля-конунга, могучий северный граф Хальфдан.

Хальфдан, которому перевели последние слова Хрёрека, с важностью кивнул и рыкнул по-датски: да, так и есть. А также, чтоб новый бог не подумал, что принимает под свою руку какого-нибудь нищего трэля, конунг желает, чтобы жрецы Христа великодушно приняли кое-какие дары. Авансом.

Опаньки! Слово взял сундучок.

Ему стоило всего лишь открыть ротик, и сразу стало понятно, чей аргумент тут главный. Золотишко, изъятое у французских святош, так и сияло. Священная посуда для богослужений, драгоценные оклады, усеянный драгоценностями крест, головной убор епископа нантского Гвигарда…

Готов поставить свой Вдоводел против ржавого тесака: у здешнего епископа и мысли не возникло: вернуть имущество коллегам по ремеслу.

А сиятельный граф аж слюни пустил… И тут же заявил, что готов лично стать восприемником при крещении раскаявшегося конунга.

– И я, и я! – воскликнул епископ.

Если минутой раньше меня и терзали некоторые сомнения: не беру ли я грех на душу, участвуя в подобном лицедействе, – то теперь все сомнения исчезли. Такие рожи были и у графа, и у епископа… да и у большинства придворных, что сразу становилось ясно: вот он, их настоящий бог. Из сундучка выглядывает.

Порешили так. Болящий конунг будет крещен завтра. Ему и небольшой (дружба дружбой, а варежку не разевай!) свите (без оружия!) будет разрешено войти в город, где в главном соборе состоится обряд Крещения.

Доблестным северянам сход на берег тоже дозволяется, но – в пределах гавани. В городские ворота – ни-ни. Да и зачем? Всё необходимое: еда, питье, одежда, запчасти для ремонта – будет доставлено прямо к причалам. По разумным ценам. Как говорится: любой каприз за ваши деньги.