ГЛАВА 1. Олеся Найденова

Автобус, глухо ворча, трясётся на каждой кочке, будто сам не рад раннему пробуждению.

За окнами плывёт полумрак, редкие фонари выхватывают из темноты мои руки и скомканные бумаги.

Из них выпадает фотография. Я тут же наклоняюсь, чтобы её поднять, но женщина рядом всё равно фыркает, словно я храню фотографию не врага, готового лишить меня крыши над головой, а кумира.

Рассматриваю фотографию директора «Питбуль Траст», сотрудники которого неделю назад заявились к нам в квартиру с требованием освободить её.

Я распечатала снимок, чтобы не спутать его с одним из тех головорезов, которые постоянно его охраняют. Охраняют так, что к нему не пробраться ни в офисе, ни подкараулить у ресторана или клуба. Его охраняют не хуже кинозвезды — а он вполне мог бы ею стать, если судить по внешним данным. Они действительно впечатляющие: мощный разворот плеч, грубые, чёткие черты лица и выразительные глаза, взгляд которых обжигает даже с этого снимка.

Кажется, что сейчас этот мужчина выпрыгнет из фотографии и схватит меня.

Эта мысль заставляет задохнуться, и я переворачиваю снимок.

Пожалуй, я его запомнила и ни с кем не спутаю. Надеюсь, он более человечный, чем о нём говорят. Чем он выглядит. Надеюсь, он выслушает меня и даст шанс спасти всю семью.

Автобус снова тряхнуло на кочке и я сильнее прижала к груди тонкую, помятую стопку документов. Бумага тёплая от ладоней, знакомая до последней буквы. Я знаю их наизусть — эти сухие строки, в которых чужая воля обрела власть над нашей жизнью. Я читала их снова и снова в попытке найти лазейку, но ошибки не было.

«Ваш долг перед банком выкуплен компанией “Питбуль Траст»

Одно короткое, колючее название — «Питбуль Траст». Как насмешка.

До сих пор страшно вспоминать свое состояние, когда сотрудники этой компании рассказали о цифрах, в которые оценивалось благополучие нашей семьи.

Я тогда просто стояла, не находя слов, и смотрела, как мама становится меньше, словно скомканный платок, как племянники жмутся друг к другу на диване, как потолки с лепниной, бабушкины книги, паркет — всё становится цифрой, доходом, строкой в чужом отчёте.

Теперь я здесь — в автобусе, где тусклый свет и обрывки надежды борются с тишиной, что разрастается под рёбрами.

Я пытаюсь мысленно сложить сумму, найти выход, придумать, где взять деньги, которые требуют уже сегодня. Но в голове только имя.

Борис Ратмирович Давыдов.

Он тот, кто принимает решения. В офисе его не застать: на проходной — только равнодушие и усталые усмешки. «Записывайтесь через секретаря». А времени все меньше. Еще день и нас всех выселят в студию в области, откуда добраться до города можно только на электричке. Да и это не выход, потому что долг при этом остается.

Я решила — если в офис не пускают, пойду к дому.

Рано утром, пока город ещё не проснулся, пока не зашумели телефоны и не проснулись толком охранники.

Может быть, если сказать всё вживую — Борис Романович поймёт. Что за этим долгом не просто цифры, а жизнь, семья, целая история.

Я понимаю, как это звучит.

Наивно. Почти нелепо.

Но у меня нет ничего, кроме надежды на человечность, мужчины, который сколотил состояние на слезах людей.

Автобус гудит, плавно уходит с асфальта на узкую просёлочную дорогу к остановке. Я смотрю в окно: за стеклом туман, лес, редкие фонари, но при этом красивая крупная вывеска

«Посёлок Лесной».

Три шикарных элитных дома. В одном из них, с самой большой территорией — он.

Я убираю бумаги в рюкзак: старый, с ободранной молнией, верный мне уже пять лет. Родители подарили мне его на день рождение, когда мне исполнилось пятнадцать, наверное, единственная дорогая и качественная вещь моего гардероба.

Я выхожу медленно, будто не до конца верю происходящему.

Гравий тихо хрустит под ногами, руки всё ещё дрожат.

Вокруг — тишина, в которой не слышно ни шагов, ни голосов, ни даже собачьего лая. Словно посёлок вымер, и страх — единственный, кто здесь остался.

Я иду к проходной.

Домофон у проходной сверкает свежей сталью. Я подхожу, рука дрожит, но всё-таки нажимаю кнопку.

— Слушаю, — говорит механический голос.

— Я к Борису Романовичу Рудакову. По личному вопросу.

Пауза.

— Минуту.

Я переминаюсь с пятки на носок. Поднимаю голову, охватывая взглядом рванные участки серого неба среди густой листвы. Сердце колотится.

А вдруг… Вдруг получится?

Шанс есть. Маленький, но есть.

— Все вопросы через секретаря, — говорит голос. Холодно. Режет надежду как нож по стеклу.

Я сжимаюсь.

— Пожалуйста… Мне очень нужно. Позовите Бориса Романовича. Я умоляю.

— Всем очень нужно. Запись через приёмную.

И отойдите от двери. Частная территория. Я вызову охрану.

— Не надо охрану, — говорю тихо.

И поворачиваюсь. Медленно. Но иду не к остановке.

Я иду вдоль забора. По хрустящей гравийной кромке. Не спеша. Голова низко.

А внутри — только одна мысль: нет, я не уеду. Не так быстро. Всегда есть выход.

Почти в километре от ворот я, сбившись с шага, вдруг замечаю — над дорогой низко висит тяжёлая, сухая ветка. Она вытянута в мою сторону, как приглашение или вызов. Над ней — чёрный, высокий забор. Гладкий металл, без малейших зацепок, холодно отсвечивает в свете фонаря. Но если ухватиться за эту ветку, подтянуться, найти равновесие — можно попробовать перелезть.

Это безумие. Настоящее. Опасное. Глупое.

Но выбора нет.

Я смотрю на свои руки . Собираю дыхание. Поднимаюсь на цыпочки, закидываю рюкзак, обеими руками хватаюсь за ветку. Она едва держит мой вес, подо мной скрипит кора. Я подтягиваюсь, почти не чувствуя тела, слышу только собственное дыхание — короткое, рваное.

Колени находят опору на гладком металле, ладони соскальзывают, но я упрямо лезу дальше, цепляюсь ногтями за любые неровности. Плечи горят от напряжения, но — вот! — через миг я уже по ту сторону забора, приземляюсь неловко, тихо выдыхаю.

Только я коснулась земли, как сзади раздался хриплый, сдавленный собычий рык.

Звук негромкий — от этого страшнее. Он будто давит на грудь, обещает боль, но пока не срывается на крик.

Я медленно оборачиваюсь — напротив меня стоит собака.

Чёрная, массивная, как ночная тень с глазами, светящимися красным углём.

Грудь широкая, будто выкована из железа, морда резкая, тяжёлая.

На блестящей шерсти — отражение фонаря, по бокам тихо вздымается пар.

Глаза не мигают. Не просто животное — страж, допущенный к порогу чужой жизни.

Я замираю. Медленно поднимаю руки, показывая — я не враг.

Дышать тяжело, будто кто-то сжал горло.

И вдруг — шаг, тень.

Он появляется, словно вырос из самого воздуха.

Высокий, почти неестественно, широкий в плечах, будто собран из камня и стали.

На нём только чёрные спортивные брюки, торс обнажена, но в первых лучах солнца кажется блестящей с прозрачными каплями пота. Каждый мускул живёт, движется. На животе тонкая белая линия — след давнего шрама.

Черты лица грубые, будто выточены резцом, подбородок упрямый, скулы острые. Губы твёрдые, слегка приоткрытые. Но главное — глаза.

Глаза темнее ночи, холодные, как безветрие перед бурей. Не злые — равнодушно-настороженные, взгляд хищника, который всегда на шаг впереди.

Фотография совсем не отражает реальности. И совсем не дает тех ощущений, что скапливаются внутри живота, стягивают нервы, оголяют их, словно избавляя от скромности и гордости, которой я всегда гордилась. В такого мужчину

Он не говорит ни слова, просто стоит, глядя прямо в меня.

В лёгком наклоне головы читается угроза, а пальцы на правой руке едва заметно подрагивают — не от страха, а от желания действовать. Всё тело напряжено, собранно. Он и сам — как зверь, которому не нужны слова.

Я понимаю: стоит ему только шепнуть — и собака бросится на меня.

— Убеди меня не давать команду «Цезарю», — раздаётся его хрипловатый баритон. Его голос — как наждачная бумага по коже, низкий, сдержанный, опасный. — Твой жалобный вид совсем не возбуждает.