Пронзительный, исполненный ужаса крик поверг Фриду в оцепенение, и лишь мгновение спустя до нее дошло, что это орала она сама. Вопль вырвался у нее непроизвольно, когда ей на голову откуда-то из темноты свалилась огромная, отвратительная крыса и коснулась голым хвостом ее шеи. В лицо девушке пахнуло горячим смрадом, тонкие коготки вцепились в затылок. Радок, обернувшись резко на крик, выронил свечу. Они находились теперь в кромешной тьме. Мерзкая копошащаяся масса напирала на них.

– Кричите еще, черт возьми! – заорал он ей в лицо.

Но девушка не смогла этого сделать: ее голос, равно как и воля, были парализованы страхом. Радок, отбиваясь от крыс руками, задел нечаянно Фриду по лицу. И только тогда она снова издала вопль.

– Да кричите же вы! Кричите, пока я не зажгу свечу!

Обезумев от ужаса, Фрида пыталась сбросить с себя волосатых тварей, взбиравшихся по ее юбке, и при этом орала дурным голосом. Затем вцепилась в отчаянии в пальто Радо-ка. Тот стоял неподвижно, поскольку сейчас он был ее единственной опорой. Наконец ему удалось зажечь другую свечу. Крысы, напуганные пламенем, отступили в темноту, откуда теперь поблескивали выжидающе их красные глазки.

– Возьмите, – сказал Радок, протягивая девушке свечу.

Фрида моментально схватила ее. Видя, что девушка настолько обезволена, что не сможет идти, он поднял ее на руки и поспешил вперед по низкому тоннелю. Никто не носил ее на руках с тех пор, когда отец играл с ней, представляя, будто она – мешок картошки. Фрида, вспомнив о том времени, позволила себе обнять инспектора за шею. Странная вещь, но впервые за многие годы она почувствовала себя в безопасности.

– Ничего страшного, – шептал он ей, словно маленькой. – Все будет хорошо.

И она поверила: ей нужны были именно такие, простые слова. По щекам ее катились горячие слезы, а ведь после смерти отца Фрида не позволяла себе подобной роскоши. Даже когда забрали Вольфа. Что изменится в этой жизни, если ты будешь предаваться печали и плакать? Но сейчас, так долго сдерживаемые, слезы хлынули рекой. И она ощутила давно не испытываемое ею чувство облегчения. Стена отчуждения, возведенная Фридой между собой и миром, рухнула.

Казалось, прошла вечность, полная блаженства, прежде чем он опустил ее на ноги.

– Ну вот и все, – произнес Радок. – Они убежали. Теперь нам нечего бояться.

Он говорил в точности как ее отец. И даже слова были примерно те же. Мужчины совершенно не понимают, что значат слезы для женщин. Спешат успокоить их, вместо того чтобы дать им выплакаться. Мужчинам невдомек, насколько становится легче после того, как отревешься: они боятся слез, как огня. И все же Фриде было приятно сознавать, что он пытается утешить ее, приободрить. И его заботу о себе она воспринимала как подарок.

– Спасибо, мне уже лучше, – сказала Фрида.

– Скоро мы выберемся отсюда.

– Вы уверены? – Фрида не имела ни малейшего представления о том, где они находились.

– Да. Теперь я знаю дорогу, – заверил Радок девушку, и она услышала, как он засмеялся.

Фрида была готова идти за ним куда угодно. Пропали все страхи, исчезли сомнения: рядом был человек, которому можно довериться.

Внезапно Радок остановился. Пламя свечи, казалось, стало больше, освещая уже не низкий сводчатый тоннель, а некое подобие пещеры, пол которой был уставлен деревянными топчанами и завален ржавыми железными листами.

– Я вспомнил это место. Слава богу, они не забетонировали вход сюда.

Она не сразу поняла причину его радости, но, присмотревшись, обнаружила справа от себя отверстие, похожее на кроличью нору. Этот узкий лаз вел к выходу из подземелья.

– Я не полезу туда! – вырвалось у нее.

– Почему? Еще немного, и мы на воле.

– У меня клаустрофобия – боязнь замкнутого пространства.

– Выходит, вы предпочитаете оставаться здесь, не так ли?

– Вам не понять меня! – Она вся дрожала от необъяснимого ужаса.

– Зато я понимаю, что у вас нет выбора, – ответил Радок.

В его голосе послышались жесткие нотки – совсем как у Вольфа, когда тому надоедали ее страхи. Однако Радок тут же смягчил свой тон.

– Все будет хорошо, – повторил он ту же фразу и потрепал ее по щеке. – На самом деле. Пожалуйста, поверьте мне. Я не допущу, чтобы с вами произошло что-то плохое.

Она сдалась, целиком положившись на него. Видя это, он легонько подтолкнул ее вперед.

– Вы полезете первой. А я уже следом за вами. И ничего не бойтесь.

Фрида, опустившись на четвереньки, двинулась в темную нору. Но потом заколебалась вдруг. Радок ободряюще похлопал ее по лодыжке. Никаких слов, лишь прикосновение теплой руки, и она и впрямь поверила, что все будет хорошо. В глазах по-прежнему стояли слезы, но теперь уже слезы радости. Радости оттого, что ее прежняя жизнь канула в прошлое. Она как бы рождалась заново. Она знала, что должна во что бы то ни стало пробираться по этому лазу к выходу из пещеры и что прикосновение Радока к ее ноге вселяет в нее чувство безопасности.

Как оказалось, лаз вел еще в одну, столь же большую, как и предыдущая, пещеру, где Фрида снова смогла выпрямиться во весь рост. Откуда-то на нее повеяло свежим воздухом. Когда из лаза вылез и инспектор, она склонилась к нему, и он, обняв девушку, коснулся губами ее волос.

Подведя Фриду к металлической лестнице, упиравшейся в потолок пещеры, Радок поднялся наверх и отодвинул в сторону крышку люка. Сверху хлынул чудный, холодный воздух.

Фрида тоже полезла по лестнице. И вот наконец они оба вновь оказались в привычном им мире, где так прекрасно пахли улицы выхлопными газами и тающим снегом: весна в этом году явно запоздала. Инспектор привлек Фриду к себе, но затем отстранил ее на расстояние вытянутых рук и заглянул ей в глаза, желая увидеть в них то, что и так было ясно ему.

– У меня есть квартира, – сказала она.

– Туда нельзя: они могли выйти на вас.

– Я имею в виду не ту, где прописана, – объяснила Фрида. – У меня есть еще одно, тайное, прибежище. Зарегистрировано оно на чужое имя. Я снимаю эту квартиру на тот случай, если мне захочется вдруг побыть в уединении. Пойдемте туда. Хорошо?

В этот момент появилось такси. Радок, подняв руку, остановил машину. «С ним всегда везет», – подумалось девушке.

Когда такси подкатило к зданию, которое указала Фрида, Радок полез за бумажником. Во внутреннем кармане пальто лежала последняя свеча, в наплечной кобуре, как и положено, покоилось оружие. Имелась также пачка продовольственных талонов, которые он извлек зачем-то наружу, но бумажника не было. Убегая из дому, он подумал обо всем, кроме денег. И сейчас у него – ни пфеннига. Фрида, поняв, в чем дело, порылась в сумочке и достала банкнот. Чаевые, перепавшие водителю, были не столь малы или велики, чтобы заострить его внимание. Радок подумал, сознательно ли она поступила так, или это вышло у нее случайно.

Уже выйдя из машины, он сообразил, что допустил глупейшую оплошность: таксистов опросить легче легкого. Тем более что машин в эти дни было не так уж и много. Любой новичок в полиции это прекрасно знал. Радок готов был снова сесть в такси, чтобы объехать на нем вокруг парка и вылезти где-нибудь в другом месте. Но это наверняка вызовет подозрения даже у такого водителя, как этот, выглядевшего явным кроманьонцем. И посему оставалось лишь надеяться, что у таксиста дырявая память.

Они постояли какое-то время, провожая взглядом красные задние фонари отправившегося в дальнейший путь таксомотора.

– Это в нескольких кварталах отсюда, – нарушила молчание Фрида. – Вы не возражаете, если мы пройдемся пешком?

Он улыбнулся ей в ответ. Вот так, она, выходит, лучше, чем он, знает, как действовать в подобной обстановке.

Радок предложил ей руку, и они пошли. Прямо как влюбленная парочка, вышедшая на вечернюю прогулку. У него, во всяком случае, была веская причина идти с девушкой под руку.

Пройдя квартал, они подошли к большому мрачному доходному дому – из тех, что так поспешно возводились в середине девятнадцатого века, чтобы принять рабочих, хлынувших в Вену. Здесь, на этой улице, не было ни деревьев, как в Хитцинге, ни красивых зданий в стиле барокко, как в Первом округе, где у Фриды была еще одна квартира.

Девушка вставила большой ключ в замочную скважину парадной двери.

– Здесь мы будем как у Христа за пазухой. Это мое скромное прибежище.

Из огромного вестибюля вели наверх множество лестниц – каждая в свою секцию здания. Им нужно было в секцию шесть. Радок машинально регистрировал все в памяти. Этот вестибюль и лестница под номером шесть как бы открывали ему путь в другой, незнакомый ему мир.

Они поднялись по лестнице на четвертый этаж. Вдыхая по дороге кислый запах варящейся капусты, Радок вспомнил ту квартиру, которую снимала его семья после того, как покинула гнездышко фон Траттенов в Хитцинге. От всего этого он и ушел, поступив на службу в полицию. Лестничное освещение было отрегулировано таким образом, что лампы включались лишь на короткий промежуток времени, достаточный только для того, чтобы подняться с этажа на этаж, и поэтому на каждой площадке приходилось заново нажимать на красную кнопку выключателя. Из-за закрытых дверей одной квартиры звучало радио, в другой плакал ребенок, из третьей доносился мужской голос, громкий и сердитый, а в ответ ему – женский, с успокаивающими интонациями. Все это – жизнь.

Квартира номер сорок три. Дверь покрашена в зеленый цвет, как в комнатах, сдаваемых студентам. Прихожая завешана дешевыми репродукциями: «Церковь в Арле» Ван Гога, «Ночной дозор» Рембрандта. В гостиной красовались афиши концертов в Мюзикферайне и Концертхаузе и выступлений Фриды в Граце и Берне во время ее прошлогодних гастролей. Радок обратил внимание на то, что в Берне состоялся ее сольный концерт.

Пока Фрида задергивала шторы в гостиной, Радок обозревал помещение. Небольшая комната, сосновый стол, два стула, таких же, как в кафе, дешевая просиженная софа у стены. И запах нежилой квартиры. Сквозь дверь в спальню видна большая кровать. А где же кухня? Может быть, за этими закрытыми стеклянными дверями? Ванная внизу, на первом этаже. Одна на всех. Каждому разрешается мыться там только раз в неделю. Совсем как в семейной «обители» Ра-доков в Десятом округе Вены.

Когда она повернулась к нему, стоя у занавешенного окна, раскрасневшаяся и встревоженная, Радок вдруг понял, что пропал. Что он по-прежнему беззащитен перед старой болью, ставшей как бы частью его самого. А он-то считал, что с терзаниями, вызванными уходом из его жизни Хельги, уже покончено. Он не хотел начинать все сначала. И в частности, с этой женщиной. Но что толку? Можно сколько угодно упорствовать в своих намерениях, отрицая очевидные факты, но то, что в тебе заложено, все равно прорвется наружу. И сегодняшние скитания по катакомбам – только лишнее тому подтверждение. В общем, от себя не убежишь. Так уж получилось, и назад не повернешь.

– Вот как все вышло, – произнес Радок.

– Да, – кивнула она. – Ну а теперь самое время взглянуть на те документы.

Сказано слишком спокойно, отметил он. Словно она – Снежная королева. Но он знал, что должен довериться ей: другого выхода не было, да и времени на раздумья – тоже. Не говоря ни слова, он вытащил конверт из-за пояса и протянул ей. Фрида, не снимая пальто, взяла документы и села на софу. Бумаги высыпались ей на колени – точно так же, как утром на стол в банке. Она начала просматривать их, как и он тогда, с текстового материала, оставив фотографии на потом. В квартире воцарилась тишина. Затем раздался удивленный возглас. Глубоко вздохнув, девушка пробормотала что-то невнятно и снова вздохнула. Послышался шелест бумаги.

– Это гораздо хуже, чем мы думали, – проговорила наконец Фрида.

– Дела и впрямь обстоят крайне плохо, – согласился Ра-док.

– Они начинают вывозить евреев двадцать шестого этого месяца. Так что в нашем распоряжении всего шестнадцать дней.

– Девять, – поправил ее Радок. – Если исходить из расчетов генерала, приведенных в его письме. А я думаю, что они верны.

Фрида кивнула в знак согласия, убрала документы в конверт и, печально покачав головой, вернула их ему. Радоку не хотелось сейчас говорить о делах, чтобы не нарушать той неуловимой хрупкой близости, которая сложилась между ними после побега.

Очевидно, Фрида чувствовала то же самое.

– Вот как все вышло, – повторила она его слова, глядя ему в лицо твердо и выжидающе.

«Да, так уж получилось, что мы здесь вдвоем, – подумал Радок. – И нечего пытаться уйти от этого».

– Девять дней, – произнес он, стараясь рассуждать спокойно и здраво, но унять охватывающего его при взгляде на нее волнения ему так и не удалось.

Фрида задрожала от его слов, как при ознобе.

– Вам холодно? – Радок снял с себя пальто и, наклонившись над старой софой, укрыл им девушку.

– Нет, это другое, – промолвила Фрида, дрожа уже под двумя пальто.

А потом заплакала. Ее подбородок дергался, как у ребенка. Радок видел, что она пытается справиться с собой, но у нее не получается. Редкая женщина смогла бы вынести то, что пришлось пережить Фриде за минувшие сутки. Она рыдала отчаянно и безутешно. Радок сидел беспомощно возле нее и только похлопывал ее по руке. Он достойнейшим образом вел себя в наиопаснейших ситуациях: сумел выбраться с Фридой из катакомб, опередив гестаповцев лишь на шаг, принял на себя пулю, предназначавшуюся Хинкле, его товарищу, и даже стоял лицом к лицу со своим прошлым. Но при виде плачущих женщины или ребенка он попросту терялся.

Фрида, все еще всхлипывая, уткнулась ему в грудь. Он осторожно обнял ее за плечи.

– Идемте, – сказал Радок чуть погодя, поднимаясь с софы. – Надо хоть немного поспать. Утром всегда все видится в лучшем свете.

Фрида позволила отвести себя в спальню. Радок шел в темноте, держась за стену, пока не нащупал выключатель. Это была крохотная комнатенка, почти целиком заставленная большой кроватью, ночным столиком и сосновым гардеробом. Усадив Фриду на кровать, он снял с нее туфли, потом уложил ее и накрыл одеялом из гагачьего пуха. Она лежала на спине, запеленатая, словно египетская мумия, в одеяло и пальто. Плакать она перестала, но ее плечи все еще содрогались от сдерживаемых рыданий. Глаза были прикрыты от света.

Радок хотел сказать что-нибудь ободряющее, но не находил нужных слов. И потому лишь убирал молча с ее лица растрепавшиеся волосы. Казалось, это успокаивало ее больше, чем слова.

Случайно его взгляд упал на фотографию, лежавшую на столике. Снимок запечатлел двух совсем еще юных людей в тирольских кожаных шортах и рубашках в крупную клетку. Они щурились на яркое альпийское солнце, а позади них вздымались ввысь покрытые снегом горные вершины. Двое молодых, влюбленных людей считали, судя по их виду, что им принадлежит весь мир. Извечное заблуждение юности! Девушка, изображенная на фото, – это Фрида, загорелая, как доярка с гор. У юноши было то задумчивое выражение лица, которое ясно говорило, что его обладатель заставит других расплачиваться за свой идеализм.

Фрида, открыв глаза, проследила взгляд Радока.

– Тогда все было совсем по-иному, – проговорила она и перевернула фотокарточку лицом вниз.

Он согласно кивнул, чувствуя, что завидует тому юноше. Вот это да, он, кажется, ревнует!

– Его уже нет со мной, – продолжила Фрида. – Забрали в тридцать восьмом. Мы думаем, он в Дахау.

Облегчение – вот все, что ощутил Радок при этих словах. «Ну что ты за человек? – упрекнул он тут же себя. – Рад, что бедного парня загнали в концентрационный лагерь!» Однако, что бы там ни было, устранение соперника давало Ра-доку определенные шансы на успех. Он понял сейчас, что боль по утрате Хельги так ничему и не научила его. И что он снова стал прежним Радоком, готовым предъявить свои права на королеву.

– Как же мне обращаться к вам теперь? – спросила вдруг Фрида. – Я не могу называть вас, как прежде, инспектором Радоком.

– Тогда зовите Радоком, – пожал он плечами. – Просто Радоком.

Это рассмешило ее.

– Отлично, Просто Радок! И позвольте мне поблагодарить вас.

– Поблагодарите лучше привратницу нашего дома: это она показала мне вход в катакомбы.

Фрида покачала отрицательно головой, не поднимая ее с подушки.

– Я благодарна вам не за это, а за то, что вы не уговаривали меня перестать плакать.

Он заглянул в ее голубые глаза с золотистыми искорками вокруг зрачков и почувствовал, как в нем пробуждается страсть.

– А теперь спите, – потрепал он ее по руке.

Она взяла его руку в свою и пристально посмотрела на него.

– Славный вы человек, Просто Радок!

Она говорила немного насмешливо, чем напомнила вдруг ему его первую девушку. Он оказался с ней как-то раз, много лет тому назад, в горной хижине. И она долго еще потом поддразнивала его за проявленную им пылкую страсть.

– Что ты будешь делать, если я убегу? – спросила его тогда та девушка. – Возьму вот да и спрячусь от тебя?

Радок был настолько влюблен в нее, что совсем перестал понимать шутки.

– Я найду тебя, – ответил он совершенно серьезно. – Разыщу, где бы ты ни скрывалась. А потом свяжу, чтобы ты уже не смогла еще раз убежать от меня.

То была опьяняющая первая любовь, когда не существует границ между тобой и другими. Такая любовь, думал раньше Радок, в жизни бывает лишь раз. Но сейчас он не был так уж уверен в этом.

Радок поднялся с кровати. Пружины скрипнули.

– Я устроюсь там, на софе. А завтра подумаем, что делать дальше.

Ее рука выскользнула из его ладони. Он направился к двери, думая, что она уже спит.

– Радок?

Он обернулся.

– Останьтесь здесь. Пожалуйста. – Она отодвинула подушку к середине кровати. – Просто побудьте рядом, хорошо? – Она улыбнулась ему тепло и открыто.

– Да, конечно, – ответил он.

Он лег в постель одетым, как и она. Разделенные подушкой, они смотрели друг на друга, и каждый видел в темноте только отблеск глаз другого. Никто не произнес ни слова. Так и лежали они, невинно и счастливо.

Потом Фрида глубоко вздохнула и, кивнув, прошептала:

– Хороший вы человек, Радок!

Ему бы хотелось быть таким ради нее.

Уже засыпая, Радок протянул руку к Фриде, и она, снова вздохнув, придвинулась к нему ближе. Откинув подушку, он привлек девушку к себе и, ощутив на своем лице прикосновение ее волос и ее дыхание на своих губах, испытал подлинное блаженство.

Так они и проспали несколько часов, счастливо и безмятежно, как дети. Но среди ночи Радок проснулся – оттого, что она смотрела на него.

Он инстинктивно потянулся к ней губами. Они столкнулись носами и рассмеялись. Ее губы были мягкими и сухими. Она облизала их и снова прикоснулась к нему. Нежно и осторожно.

Он почувствовал, что Фрида холодными пальцами расстегивает пуговицы на его рубашке. Они раздевались, не вылезая из кровати, посмеиваясь и хихикая. Никому не хотелось прерывать этот магический процесс. И после длительной возни они оказались в конце концов нагими под одеялом из гагачьего пуха. Обняв ее, он провел рукой по спине, ласково касаясь каждого позвонка, скрытого под мягкой и нежной кожей. Снова послышался глубокий вздох, и Радок понял с удивлением, что на этот раз вздохнул он сам.

Они долго лежали молча рядом, обнявшись и все плотнее прижимаясь друг к другу. Время от времени она целовала Радока, слегка покусывая его своими зубками. «Вот был бы я счастлив, если б это длилось вечно! – думал Радок. – Какое наслаждение – ощущать тепло ее тела и легкое биение крови в ее губах!»

– Что-то не так? – встревожилась она, приняв его погруженность в грезы за недостаток пыла.

– Нет-нет, все так! – ответил он, ложась на нее и раздвигая ей ноги.

Она задрожала от страсти, когда он начал входить в нее. Никаких больше мыслей, только ощущение их близости. Тела двух возлюбленных, слившись воедино, двигались в сладостном упоении, помогая друг другу.

Фрида прерывисто задышала, когда Радок, преодолев последний барьер на пути к ней, вошел в нее полностью. Он замер, чувствуя, как ее плоть обхватывает его пенис, который трепетал все сильнее. Они уже не двигались: и ей и ему вполне хватало и того, что было.

Затем ее бедра снова задвигались. Она дышала ему в ухо в такт движению ее бедер. А потом ее дыхание участилось. Страсть его достигла предела. Ему начало казаться, что он вот-вот взорвется там, внутри ее. И она ощущала примерно то же. Крепко держа Радока за поясницу, она привлекала его все ближе и ближе. Все больше и больше открываясь ему. Все глубже и глубже. У него было такое чувство, будто все это случилось с ним в первый раз. Оргазм пришел быстро.

Вспотев весь, он продолжал лежать на ней и после того, как пенис вышел из ее влагалища. Фрида вскоре заснула, а Радок еще долго рассматривал их слившиеся тела и думал о том, сколь удачно совпадают выпуклости на одном и впадины на другом.

А потом и сам погрузился в глубокий сон.