В декабре 1237 года, оставив за собой дымящиеся руины Волжской Болгарии, несметная армия хана Батыя (по разным оценкам, от 150 до 300 тысяч воинов) вторглась на Русь. Этой неисчислимой армии, прекрасно оснащенной и дисциплинированной, закаленной в боях, предводительствуемой опытными полководцами, противостояли отдельные русские княжества, раздираемые кровавыми междоусобицами. Участь Руси, пораженной язвой феодальной раздробленности, была заранее предрешена.

Первый страшный удар приняла на себя Рязанская земля. Наглые послы Батыя, явившиеся к рязанскому князю Юрию Ингваревичу, потребовали от него дани в размере десятой части имущества, «и в князьях, и в людях, и в конях». Князь гордо ответил:

«Когда из нас в живых никого не останется, все себе возьмите».

Хорошо понимая, что одной Рязани не выстоять против всего монгольского войска, Юрий Ингваревич отправил за помощью к великому князю Георгию Всеволодовичу, но тот отказал, собираясь сразиться с Батыем собственными силами. На помощь Рязани пришли только братья Юрия Ингваревича: Давид Муромский, Глеб Коломенский, Всеволод Пронский и Олег Красный. Братья посоветовали рязанскому князю вступить в переговоры с Батыем, принести ему богатые дары, авось не пойдет поганый на рязанскую землю.

С посольством к Батыю отправился сын Юрия Ингваревича, молодой князь Федор Юрьевич. Он держал себя достойно перед монгольским владыкой, в ноги ему не падал. Уязвленный Батый сделал вид, что позабыл о после с его свитой, и приказал подавать обед. Татары уселись и весело принялись за еду. Рязанцам тоже принесли блюдо, но на нем лежали лишь кишки да хвосты. Федор Юрьевич увидел, что татары издеваются над ними, и собрался уходить. Однако Батый удержал его и спросил, почему князь Федор не привез к нему свою красавицу-жену (о Евпраксеюшке он слышал от предателя, перешедшего на службу татарам). Хан, захмелевший от кумыса, отпустил сальную шутку в адрес княжны. Федор Юрьевич, побледнев от гнева, гордо заявил:

«Не пристало нам, христианам, к тебе, нечестивому царю, водить жен своих для разврата…».

Батый рассвирепел и приказал перебить безоружных послов. Живым он отпустил только Аполонницу, старого слугу князя Федора, который и принес в Рязань горестную весть. Узнав о гибели любимого мужа, Евпраксеюшка взяла на руки маленького сына Ивана и бросилась с ним с высокой стены терема вниз, на камни.

Юрий Ингваревич, оплакав сына, невестку и внука, обратился к своим братьям, боярам и воеводам:

«О господа мои и милые братья мои!.. Лучше нам смертью жизнь себе купить, нежели в поганой неволе быть! Выпьем смертную чашу!».

Дружины братьев выдвинулись к границам рязанской земли и приняли неравный бой. Мужественно бились рязанцы, но врагов было великое множество. Все дружинники пали смертью храбрых вместе со своими князьями. А Батый осадил беззащитную Рязань. Пять дней жители города без сна и отдыха отражали приступ. Они бились бессменно, шатаясь от ран и усталости, а Батый бросал в бой свежие отряды. На шестой день, 21 декабря, монголы разрушили стены города стенобитными орудиями и прорвались на улицы Рязани.

Город пал. Княгиня Агриппина, женщины с детьми и священники заперлись в соборной церкви — последнем убежище. Но беспощадные враги ворвались и в церковь, предавая все огню и мечу. Женщин насиловали на глазах у всех, а потом вспарывали им животы кривыми саблями. Детям разбивали головы о стены. Священников жгли живьем.

«И никого не осталось в городе в живых, все равно погибли и одну чашу смертную испили; не было тут ни стонущих, ни плачущих — ни отца с матерью о детях, ни детей об отце с матерью, ни брата о брате, ни ближайших родственников: все вместе мертвыми легли».

Рязань, сожженная, разрушенная, усеянная трупами, лежала под снежным саваном как страшно изуродованная покойница.

Такое жуткое зрелище предстало пред очами молодого рязанского боярина Евпатия Коловрата, когда он с отрядом из 300 всадников вернулся в родной город. По поручению Юрия Ингваревича Евпатий ездил к тверскому князю умолять его о помощи Рязани. Дружину свою князь не дал, но разрешил ему набрать добровольцев. Желающих биться с татарами было немало, но безоружные и неопытные в ратном деле горожане стали бы легкой добычей для татарских стрел и мечей, и Евпатию с большим трудом удалось отобрать из их числа три сотни бывших ратников, хорошо вооруженных и на добрых конях. Вот с этим-то небольшим отрядом он и поспешил на помощь родному городу, но опоздал.

Горько было осознавать это. Все его родственники и друзья пали в борьбе, а он стоит один на пепелище — невредимый, сильный и.… бесполезный. Но неужели рязанцы погибли все до единого? Не может быть! Спасся же хоть кто-нибудь?!!

Наверное, такие мысли приходили в голову Евпатию Коловрату, когда он стоял со своими черниговцами на главной площади города, превращенного в братское кладбище. Вдруг его взор, застилаемый слезами скорби и отчаяния, остановился на вечевом колоколе — закопченный, тот лежал в груде битого камня. Евпатий очнулся, приказал черниговцам поднять колокол и ударить в набат. Колокольный звон разнесся над мертвым городом. И тут они увидели, как из подвалов, подклетей и развалин поднялись человеческие фигуры. Рязанцы, живые! Их было немного, но это были рязанцы! На заснеженном поле вокруг города тоже появились люди, прятавшиеся в лесу и спешившие теперь на призывный звон вечевого колокола.

Евпатий отобрал всех, способных носить оружие. Вместе с черниговцами набралась дружина численностью в 1700 бойцов. А это немалая сила! Правда, большинство были пешими. Евпатий изложил перед ними свой нехитрый план: они пойдут в погоню за проклятым врагом и убьют ненавистного царя Батыгу!

Конечно, это было безумием — гнаться с одним полком за стотысячным войском… Но никто не струсил, все как один поддержали воеводу Евпатия. Месть, святая и правая!

Гнаться пришлось долго. Монгольские тумены, рассыпавшись по суздальской земле, нацелились на Коломну, Москву, Владимир, сея повсюду смерть и опустошение. Когда дружина Евпатия изрубила первые арьергардные сотни, монголы пришли в полное замешательство. Никак не ожидавшие удара с тыла, охваченные суеверным ужасом, они решили, что на них напали мертвые рязанцы. Панические слухи быстро распространились по всему войску, и дошли, наконец, до хана Батыя. Джихангир повелел приостановить наступление, развернуть тумены и начать облавную охоту на неведомого и страшного врага. Монгольские полки, образовав огромное кольцо, начали сближение, прочесывая леса и сгоняя всех встречных в центр погибельного круга. Петля постепенно затягивалась.

А Евпатий тем временем приказал взять пленных, чтобы выяснить местонахождение кровопийцы Батыги. Один из пленных поведал, что в усадьбе великого князя Георгия Всеволодовича, под Суздалем, собрались какие-то важные ханы. Русские поселяне подтверждали эти сведения: они видели, как к усадьбе проскакали трое монголов с девятихвостным знаменем. Дождавшись ночи, Евпатий внезапно атаковал усадьбу сразу с нескольких сторон. Никто из врагов не ушел живым, но самого Батыя там не оказалось.

Невидимое кольцо врагов продолжало сжиматься. Евпатий со своим полком держал путь на север, истребляя по пути монгольские сотни. И тут он узнал от прятавшихся в лесах поселян тревожную новость: монголы остановили наступление и рыщут по округе. Евпатий решил пробиваться к Угличу и повел дружину лесными тропами через Берендеево болото. Спустившись на лед Плещеева озера, ратники обнаружили, что окружены со всех сторон полчищами врагов.

Здесь, на холмистом берегу озера, и произошла их последняя битва. Рязанцы дрались отчаянно, но татарам все же удалось захватить в плен пятерых тяжелораненых бойцов. Когда их поставили перед ханом, Батый задал вопрос:

«Какой вы веры, и какой земли, и почему мне так много зла творите?».

Пленники отвечали:

«Веры мы христианской, богатыри великого князя Юрия Ингваревича Рязанского, а из полка Евпатия Коловрата. Посланы… тебя, сильного царя, почтить, и с почетом проводить, и честь тебе воздать, но не удивляйся, царь: не успеваем наливать чаши на великую силу — рать татарскую!»

Подивившись их мудрому ответу, Батый двинул в бой «непобедимых» и «бессмертных» — лучшие свои тумены под командованием хана Хостоврула. Хостоврул похвалялся перед Батыем взять Евпатия живьем и привести его на веревке пред ясные очи джихангира. Но сломить упорство рязанцев не удалось и лучшим татарским тысячам. Весь холм покрылся трупами монголов. Когда же Хостоврул съехался с Евпатием, рязанский витязь рассек его пополам, от плеча до седла. Батый, видя, как падают замертво его отборные воины, кусал с досады губы до крови, а его приближенные, поражаясь силе и мужеству рязанцев, говорили хану:

«Мы со многими царями во многих землях, во многих битвах бывали, а таких удальцов и храбрецов не видали, и отцы наши нам не рассказывали».

Не желая потерять всех своих лучших нукеров, Батый приказал стрелкам убить Евпатия. Однако стрелы отскакивали от его кованой кольчуги, не причиняя витязю ни малейшего вреда. Евпатий Неистовый продолжал размахивать длинным мечом, при каждом ударе разрубая череп, отсекая руки и головы. Совсем немного, меньше сотни рязанцев оставалось в живых, но не чувствовалось усталости в их могучих десницах — ненависть утраивала их силы.

Уразумев, что в рукопашном бою их не одолеть, монголы подвезли камнеметы и расстреляли героев огромными камнями. Так погибли Евпатий Неистовый и его рязанцы. Только несколько ратников, совсем изнемогших от ран и ушибов, захватили монголы.

Пораженный всем увиденным в этот день, Батый долго стоял в молчании над телом рязанского богатыря. Наконец он произнес:

«О, Коловрат Евпатий! Сильно ты потрепал меня малой своей дружиной, и многих моих сильных богатырей побил, и многие полки от руки твоей пали. Если бы у меня такой служил, держал бы его у сердца своего!»

Монгольский полководец приказал похоронить Евпатия со всеми воинскими почестями, а немногочисленных пленников, в уважение их небывалого мужества, отпустить.

Такова история неистового мстителя Евпатия, дошедшая до нас из старинных летописей, и, прежде всего, из «Повести о разорении Батыем Рязани».