Барон фон Малхин в одиночестве сидел в приемной. День, которого он так долго ждал, наконец наступил. Он встретил его спокойно – даже сейчас в нем не было заметно каких-либо признаков волнения. На столике перед ним стояла наполовину выпитая бутылка виски, в руке он держал сигару. Синеватый дымок неторопливо поднимался к потолку.

Он осведомился у меня о князе Праксатине, которого не видел весь день. Я ничего не мог сообщить ему по этому поводу. Охваченный тревогой, я постоянно думал о Бибиш. И здесь ее не было. Куда же она подевалась? У меня не хватало духу спросить об этом барона. Коротким, почти повелительным жестом он указал мне на стул. Я совсем уже было собрался уйти, но… Очутившись лицом к лицу с бароном, я поневоле почувствовал величие момента и был принужден остаться…

Он начал говорить.

Он еще раз набросал передо мною проект фантастического, готически устремленного ввысь здания своих планов и надежд, а я слушал, потрясенный и захваченный смелым полетом его мыслей. Бутылка виски давно уже опустела, все гуще и тяжелей становились клубы сигарного дыма. Барон продолжал втолковывать мне об императоре подлинно королевской крови и о том новом царстве, которое должно было наступить вопреки заблуждениям и обманчивым надеждам толпы.

– А Федерико? – спросил я, ощущая, как некое необъяснимое чувство тревоги охватывает меня, повергая в трепет. – Знает ли он о своем предназначении? Чувствует ли он себя в силах справиться с возлагаемой на него задачей? По плечу ли она ему?

Глаза барона фон Малхина засверкали фанатичным огнем.

– Я учил его всему тому, чему обучал своего сына Манфреда Фридрих II, – сказал он. – Я обучал его природе мира, созданию тел и становлению душ, преходящей материи и неизменности вечных вещей. Я учил его жить с людьми и вместе с тем над людьми. Но в крови этого царского рода таится истинная благостность. Тем, в чьих жилах течет эта полубожественная кровь, дано знать то, что мы можем лишь предполагать или с огромным трудом изучать. Федерико – это предреченный Сибиллами Фридрих II. Он перевоплотит время и изменит его законы.

– А что же вы? – спросил я. – Где будет ваше место в это перевоплощенное время?

По губам его скользнула блаженная улыбка.

– Я буду для него тем, – сказал он, – чем был для Спасителя Петр. Маленький, ничтожный рыбарь, но всегда находящийся подле Него.

Он встал и начал прислушиваться к чему-то.

– Вы слышите колокольный звон? – спросил он. – Слышите?! Это крестьяне выстраиваются у церкви в процессию. Сейчас они придут, распевая старинные песни о Пречистой Деве Марии, как в незабвенные времена моего деда.

Я и впрямь услышал звон колоколов. «Церковь пуста! – гудели они. – Церковь пуста!»

Каждый удар колокола молотом ударял мне в сердце. В душе моей проснулся страх, и страх этот рос с каждым новым ударом. Постепенно он возрос до таких размеров, что я больше не мог переносить его, и мне показалось, что сердце мое вот-вот разорвется.

Холодный порыв ветра пронесся по комнате. Барон поглядел поверх моей головы на дверь.

– Как, это вы?! – произнес он изумленно. – Что вам от меня угодно? Я не ожидал вас в этот час.

Я обернулся. В дверях стоял школьный учитель.

– Вы еще здесь, господин барон? – пробормотал он, едва переводя дыхание. – Я бежал сюда со всей возможной для меня скоростью. Почему вы еще не скрылись? Разве вы не знаете, что там творится?

– Знаю! – торжественно ответствовал барон фон Малхин. – Это звонят колокола, возвещающие приближение огромной процессии крестьян, распевающих гимны Пречистой Деве Марии.

– Деве Марии? – воскликнул школьный учитель. – Колокола? Господи, вы совсем с ума сошли! Да, колокола и впрямь звонят, но они бьют воровской набат. Да, крестьяне и впрямь поют, но только не гимны Деве Марии, а «Интернационал». Они хотят спалить ваш дом, господин барон!

Барон посмотрел на него недоумевающим взглядом и не произнес ни слова.

– Чего вы еще дожидаетесь? – закричал школьный учитель. – Идут ваши арендаторы, господин барон! Ваши крестьяне, вооруженные молотильными цепами и косами. Мы с вами никогда не были друзьями, но сейчас речь идет о спасении вашей жизни. Да перестаньте вы стоять как столб! Выводите из гаража автомобиль и бегите!

– Слишком поздно! – услыхали мы голос пастора. – Они оцепили весь дом. Они не выпустят его.

Опираясь на руку Федерико, пастор медленно спускался по винтовой лестнице с верхнего этажа. Сутана клочьями свисала с его тела, а большой белый в синюю клетку носовой платок, который он прижимал к своей щеке, был запачкан кровью. Из парка и с улицы доносились дикие возгласы и крики. Школьный учитель запер дверь и вынул ключ.

– Они напали на меня и стали избивать, – рассказывал пастор. – Среди них были и женщины. Они приволокли меня в амбар и заперли на замок. Но потом, как видно, они потеряли ко мне интерес, и я потихоньку выбрался.

«Где Бибиш?» – молнией пронеслось в моем мозгу. Во имя всего святого, я должен бежать к ней! Она там, на улице, лицом к лицу с этими взбунтовавшимися и разъяренными мужиками!

– Выпустите меня, я должен бежать к ней на помощь! – закричал я школьному учителю, но тот не обратил на меня никакого внимания.

– Эх, если бы я только мог спустить собак! – сказал барон.

Он вытащил из кармана револьвер и положил его перед собой на стол. Федерико молча стал подле него, и я увидел в его руках исполинский сарацинский меч. Должно быть, он сорвал это совершенно бесполезное оружие со стены кабинета барона.

– Заклинаю вас, господин барон, только не стреляйте! – воскликнул пастор. – Выслушайте этих людей! Попробуйте вступить с ними в переговоры, выиграть время… Жандармы уже выехали сюда.

Я схватил школьного учителя за руку.

– Я хочу выйти! Слышите? Дайте мне ключ! – закричал я.

Но он высвободился, и я тщетно сотрясал запертую дверь.

– Жандармы? Кто вызвал жандармов? – услыхал я голос барона.

– Я, – сказал пастор. – Сегодня я три раза говорил по телефону с Оснабрюком. Два раза утром и один – вечером, совсем недавно.

– Вы вызвали жандармов, ваше преподобие? – воскликнул барон. – Значит, вам было все известно еще днем?

– Да нет же! Я ничего не знал, но я все предчувствовал. Я боялся. Я ведь всегда говорил вам: вы думаете призвать Господа, а придет Молох. Вот Молох и пришел. Слышите, как он беснуется?

Снаружи изо всех сил колотили в дверь кулаками, дубинами и топорами.

Барон взял револьвер со стола и обратился к Федерико.

– Ты пойдешь наверх, в свою комнату, – приказал он.

– Нет, – ответил Федерико.

Барон вздрогнул от этого «нет», как от удара кнутом.

– Ты отправишься наверх и запрешься на ключ у себя в комнате, – повторил он.

– Нет, – ответил Федерико.

– Федерико! – воскликнул барон фон Малхин. – Ты забыл, чему я тебя учил? В законах старой Германской империи сказано: «Тот сын, который откажет в повиновении своему отцу, да будет навеки лишен чести, так, чтобы он никогда не смог вновь обрести ее».

– Я остаюсь, – сказал Федерико.

Таким я видел этого мальчика в последний раз, таким он и сохранился в моей памяти: он неподвижно стоял, опершись руками на исполинский меч Гогенштауфенов, и бесстрашно глядел на дверь, вот-вот готовую рухнуть под напором нападающих. В этот момент он напоминал каменное изваяние своего великого предка.

– Отоприте! – раздался снаружи голос, услышав который я вздрогнул, как от удара электрического тока. – Отоприте, иначе мы взломаем дверь!

То был голос Бибиш.

Мне помнится, что дверь отпер лично барон. В то же мгновение в приемную ворвалась дюжина крестьян, вооруженных топорами, молотильными цепами, ножами и дубинами. В числе первых была – Бибиш! Бибиш со сверкающими ненавистью глазами и резкими складками в углах холодно сжатых губ. За нею следовал князь Праксатин, последний отпрыск рода Рюриков. Он потрясал красным знаменем и пел во всю глотку «Интернационал» на русском языке.

– Ни с места! – закричал барон. – Стойте, или я буду стрелять! Чего вы хотите? Что вам нужно? Как осмелились вы вторгаться в частное владение?

– Мы представляем Революционный Совет морведских рабочих и крестьян. Мы пришли, чтобы забрать то, что принадлежит нам по праву, – закричал стоявший у дверей мой хозяин-портной.

– Какой вы Совет? Вы сволочи, сброд! – закричал на них барон. – Обыкновенные мятежники и пьяные бандиты!

– Вставай, проклятьем заклейменный! – орал князь Праксатин.

Лавочник протиснулся обратно в дверь и закричал стоявшим перед домом крестьянам:

– Он у нас в руках! Мы захватили его!

– Война дворцам! – надрывался князь Праксатин. – Да здравствует экономическое раскрепощение пролетариата! Смерть помещикам!

– Вздернуть его! Повесить! – доносились снаружи разъяренные крики. – Деревьев здесь хватает. Да и телеграфные столбы имеются!

– Дети мои! – жалобно кричал пастор. – Ради всего святого, образумьтесь!

– Убейте этого попа! – завизжал чей-то голос; и среди крестьянских голов замелькало искаженное злобой лицо какой-то женщины, размахивавшей ножом.

– Назад! – повелительным тоном крикнул барон фон Малхин, и на мгновение в комнате воцарилась тишина. – Еще один шаг, и я буду стрелять. Если вы хотите мне что-нибудь сказать, то пусть один из вас выступит вперед. Остальные пусть молчат. Вот так! А теперь пусть ваш представитель скажет мне, в чем дело. Ну что, кто будет говорить?

– Я! – сказала Бибиш. – Я буду говорить! Барон фон Малхин наклонился и посмотрел ей в глаза.

– Вы, Каллисто? – воскликнул он. – Вы хотите говорить от имени этой сволочи?

– Я говорю от имени рабочих и крестьян Морведе, – сказала Бибиш. – Я говорю от имени трудящихся масс, которые здесь, как и всюду, страдают от голода, холода и прочих лишений. Я говорю от имени эксплуатируемых и угнетаемых.

Барон фон Малхин сделал шаг по направлению к ней.

– Вы меня обманули, не так ли? – спросил он с ледяным спокойствием. – Вы обманывали меня изо дня в день. Вот к чему сводилась ваша работа! Чем вы отравили этих людей? Сознавайтесь!

Он схватил ее за руку. Она высвободилась.

– Поглядите на него! – закричала она крестьянам. – Вот тот паразит, который живет за ваш счет! Вот тот человек, который угоняет последнюю корову из вашего сарая, когда вы не в состоянии уплатить арендную плату за ваше поле и ваш огород. Не проходит дня без того, чтобы вы не голодали по его вине! Не проходит дня без того, чтобы он не обогащался за счет вашей нищеты. Теперь вы стоите с ним лицом к лицу. Так рассчитайтесь же с ним!

– Довольно! – закричал барон. – Прежде всего я должен рассчитаться с вами. Вы обманули меня. Вы уничтожили результаты моих многолетних трудов, свели на нет работу всей моей жизни. Зачем вы это сделали? Кто вам за это заплатил?

Я не знаю, в состоянии ли я воспроизвести с точностью все, что произошло затем. Возможно, хронологический ход событий был несколько иной. Я увидел, что какой-то тяжелый предмет, топор или молоток, пролетел на волосок от головы барона, который тотчас же поднял револьвер и прицелился. Раздался выстрел – и пуля попала в меня, ибо я прикрыл своим телом Бибиш.

Сначала я не почувствовал, что ранен. Крестьяне ворвались в комнату, и я больше не видел барона.

– Назад! – услыхал я грозный окрик Федерико.

– Дети мои, дети мои! – причитал пастор. – Ведь это же смертоубийство! Сейчас сюда прибудут жандармы…

Мимо меня пробежал с окровавленной головой князь Праксатин. Хозяин постоялого двора зашатался от удара, плашмя нанесенного ему Федерико, и повалился на пол.

Кузнец схватил одно из массивных кресел и замахнулся им на Федерико, но я схватил со стола бутылку из-под виски и изо всех сил ударил его по руке. Он вскрикнул от боли и выронил кресло.

Вдруг я ощутил острую боль в плече. Комната заколебалась и пошла кругом у меня перед глазами. Я увидел поднявшийся над моей головой молотильный цеп… Вот-вот на меня обрушится ужасный удар…

– Жандармы! Жандармы прибыли! – воскликнул пастор, и я услыхал сигнальные звуки рожка и слова команды. Цеп все еще висел над моей головой… Затем я потерял сознание.