Туман все быстрее затягивал набережную. Прокатывался седой рекой над ночными, стального цвета водами Невы, ощупывал гранитные ступени, окутывал сфинксов Аменхотепа III и струился дальше – мимо Академии художеств в сумрачные лабиринты Василеостровских линий.

Я сидел за выставленным на улицу пианино и чувствовал себя очень странно. Вместо привычного концертного костюма на мне были черные джинсы и черный джемпер с выглядывающей из-под него рубашкой, а единственный – пока что – слушатель грядущего концерта устроился внизу, на лестнице, спускающейся к воде. В темноте бросалась в глаза белая перевязь Феликса… На коленях у него лежал вынутый из ножен меч. Шероховатый гранит ступеней контрастировал с гладкостью проклятого лезвия.

Было ужасно тихо. Город спал, повинуясь чарам.

– Думаю, можно начинать, – сказал Рыбкин. Плотный туман скрадывал громкость его голоса. Противоположного берега реки уже давно не было видно.

Я вытер ладони о темную ткань джинсов и протянул:

– Хорошо…

Вздохнув напоследок, нежно коснулся клавиш.

Мелодия полилась над рекой. Тягучая, щемящая, зовущая.

Иди ко мне. Иди. Мне так одиноко в этом холодном, но все же прекрасном мире – приди ко мне и раздели со мной эту жизнь.

Из-за тумана музыка звучала так тихо, что я начал переживать: а достигнет ли она самого главного слушателя? Может, прерваться и сыграть другую композицию? У меня есть бодрые, маршевые. Возможно, такие подойдут лучше?

И вдруг вдалеке послышался страшный хриплый рев. Фонари на набережной замигали. Я вздрогнул.

– Все хорошо. – Феликс, до того слушавший меня без движения, поднялся со ступеней и взял меч в здоровую руку. – Это проснулся Угомон. Продолжай.

Я покосился на Рыбкина.

– Все хорошо, – повторил он, подходя ко мне. – Думай только об игре. Если что, я подстрахую.

И я, закрыв глаза, чтобы не отвлекаться, сосредоточил на мелодии все свое внимание. Сначала я невольно продолжал прислушиваться к звукам внешнего мира – повторяющийся рев Угомона становился все ближе, – но потом, доверившись Феликсу, позволил себе уйти в музыку с головой. Реальность отступала, и вместо нее меня окружали дымчатые образы – прошлый «я», пишущий эту мелодию в дождливом осеннем городе, где комковатое небо насажено на скрюченные ветви деревьев; будущий «я», неясные, пульсирующие образы сбывшихся желаний – и радостных встреч… Моя мелодия была пронизана холодом одиночества и робкой надеждой на то, что это не навсегда.

И когда я дошел до самой тихой и одновременно пронзительной части произведения – играет только правая рука, быстро, волнительно, будто признаваясь в чем-то, – я вдруг услышал громкий плеск и почувствовал, как набережная содрогнулась.

Я распахнул глаза, возвращаясь к реальности, и в ужасе замер.

Через дорогу, возле здания Академии художеств, скалилось нечто. Достигающая крыш, неестественно худая и сотканная будто из ночных кошмаров фигура – это мог быть только Угомон. Длинные когтистые руки Древнего поднялись к небу, он хрипло зарокотал – и в следующее мгновение направился в мою сторону, окруженный пляской теней.

– Сиди! – Феликс опустил руку мне на плечо. – Он нападает не на нас.

И действительно: Угомон шагнул мимо. Туда, где, наполовину выбравшись из ночной воды, всползал по гранитным ступеням еще один Древний.

Акумбра.

Он был совсем другим. Чем-то похожий на сома, огромный, с круглыми и будто уставшими глазами, пахнущий рыбой. Если от Угомона исходила агрессивная энергия, рвущая пространство, будто тысячи лезвий, то Акумбра казался воплощением непреходящего сна… Смерти как она есть. Не злой. Равнодушной. Вечной.

Неужели я действительно призвал его?

Акумбра смотрел на меня. Я сглотнул, боясь, что сейчас он тоже прикажет: «Играй для меня. Играй еще», – и от того, насколько мощным окажется голос Древнего, моя голова просто взорвется.

Но тут проклятая сущность моргнула и отвернулась: на нее, сипя, бросился Угомон и попытался проткнуть когтями. Акумбра не издал ни звука, лишь каким-то текучим движением бросил свое мягкое тело вперед, разом поднялся до уровня улицы и обвился вокруг Угомона.

Они начали биться.

Мечущиеся, резкие выпады Угомона – он выдирал из мостовой камни, вырывал фонари, колол и рубил, сипел и вскидывал хищную морду к небу. Обманчиво медленные, обволакивающие, неостановимые удары Акумбры – будто поглощающий все чувства и звуки тяжелый вечный сон, прокатывающийся по городу.

Туман рвался в клочья там, где они сражались. В воздухе пахло раскаленным металлом, мокрыми камнями, гнилью со дна Невы – и кровью. Рев, сип, грохот, скрежет – и пытающаяся заглотить все эти звуки, давящаяся ими колдовская белизна вокруг. От реки тянуло холодом, от сражающихся – жаром. Я сидел, вцепившись в успокаивающе-гладкую, лакированную крышку пианино, и пытался успокоить слишком сильно бьющееся сердце.

А потом Акумбра повалил Угомона – и откусил ему голову.

Мгновенно воцарилась тишина. Но наша миссия еще не была окончена.

Феликс, хромая, бросился к двум Древним. Нервный вздох застрял у меня в горле, когда он, проскользнув мимо замершего Акумбры, воткнул свой стеклянный меч в грудь Угомона. Рыбкин пропел что-то на неизвестном мне языке – и мгновение спустя сначала меч, а потом и Древний рассыпались пеплом.

Акумбра, после битвы ставший похожим на огромное, выпавшее из формы желе, тихо загудел, развернулся и пополз обратно к воде. И ко мне. Его необъятные бока растекались по гранитным берегам набережной.

– Что теперь? – сглотнул я.

А как мы, спрашивается, разберемся с этим Древним?..

– Сыграй ему еще, Женя, – качнул головой Феликс. – Колыбельную.

И тогда я вновь опустил руки на клавиши.

Я играл. Играл, и над спящим городом тянулась весенняя ночь, а подползший совсем близко Древний слушал меня, прикрыв полуслепые глаза. А когда мелодия закончилась, он, умиротворенно загудев напоследок, медленно сполз в Неву – и со всплеском исчез в грифельно-черных водах.

Какое-то время я тупо смотрел на то, как редеет туман, и вслушивался в безмолвие. А затем подошедший Феликс похлопал меня по плечу.

– Вот и все. Пойдем домой.

Я моргнул:

– А пианино?

– Нонна Никифоровна разберется. Забавно, что тебя больше волнует оно, а не все эти разрушения, – хмыкнул Феликс, обводя рукой разбитую боем чудовищ набережную. Только сфинксы остались невредимы. – Уборку возьмут на себя другие. Пойдем.

А когда мы вернулись в квартиру, Феликс сказал:

– Спасибо тебе огромное за помощь. Твоя игра была великолепна.

Я уже расплылся в улыбке и был готов рассыпаться в ответных благодарностях и комплиментах, но следующая фраза Феликса, расслабленно упавшего на диван в гостиной, сбила мой настрой.

– Как ни крути, господин Поздний Цветочек, а ты теперь герой, – подмигнул он.

– Еще раз назовешь меня этим дурацким прозвищем, и я стану убийцей! – возмутился я.

– Да ну, ты не сможешь. Ты же хороший мальчик, – Феликс состроил шаловливую физиономию. – Ого, как ты хлопаешь ртом от негодования. Ну и кто из нас рыба?

– Все, считай, ты труп, Феликс! Самодовольная камбала на сковородке!

– Хочешь меня пожарить? Пфф, нет. Только в твоих фантазиях, – зевнул он. – Все, я сплю.

И, уткнувшись лицом в подушку, он действительно мгновенно вырубился. Прямо в гостиной, в уличной одежде, с перевязанной рукой, частично подпихнутой под живот. Злорадная мысль о том, как паршиво ему будет утром, слегка утешила меня, и я пошел к себе.

Оставшись один, я заметил, что меня буквально колотит от возбуждения. Чудовища, просыпающиеся во тьме. Скрытый ранее магический мир. Зачарованная набережная, полная призванного тумана, вечность в глазах бессмертного Акумбры и музыка. Музыка, которая, как оказалось, может иметь даже бо́льшую силу, чем принято считать.

На улице сквозь колдовской сумрак проступали прозрачно-вишневые краски рассвета, слышался скрип поднимаемых жалюзи на окнах какого-то магазина. Ворковали на моем окне взъерошенные, вечно голодные голуби.

Интересно, а я могу… могу стать колдуном в этом таинственном Ордене Небесных Чертогов?

«Он теперь – часть нашего мира», – сказал обо мне Феликс Нонне Никифоровне.

Сердце замирало и тотчас заходилось боем, стоило мне мысленно повторить эту фразу. Потому что я ужасно хотел, чтобы это было правдой.

Магия притягивала меня. Моя первая встреча с ней прошла паршиво и ужасно испугала, но теперь, увидев другую ее сторону, я был очарован и почти влюблен.

На фоне ярких событий сегодняшней ночи моя прежняя жизнь показалась репетицией. Я чувствовал себя счастливым и живым. Подозреваю, что частично этот восторг был обусловлен опьяняющей новизной и выбросом адреналина. Но в остальном…

Что, если все это действительно мне подходит? Что, если я сумею найти свое место в магическом мире? Воплотить детские мечты о фэнтезийных приключениях и подвигах – которые отринул давным-давно, еще в шесть лет, узнав, что не существует ни Зубной Феи, ни Санта-Клауса?

Я перевернулся на бок, подложил ладони под щеку и задумчиво посмотрел на прямоугольник света, падающий из окна на стену.

Но не возлагаю ли я на магию слишком много надежд? Эйфория может смениться страхом, а он и вовсе глубоким разочарованием. Вдруг, вступив в ряды колдунов, я обнаружу, что это не для меня? Или хуже того, – что я не вписываюсь? Что я слишком слабый и нервный, что мои ожидания превосходят способности, что я, готовый на все, лишь бы меня не отвергали, ужасно жалок?

«Ты сокровище», – сказал мне сегодня Феликс. А завтра скажет: «Прости, я ошибся. Ты нам не подходишь. Ты оказался недостаточно хорош и вообще… ты странный».

Что может быть ужаснее: поверить, что одиночество наконец-то закончится, найти место, в котором до глубины души захочется стать своим, и… получить от ворот поворот.

Я тихонечко застонал в подушку.

– Никто не умеет так портить мне настроение, как это делаю я сам, – расстроенно буркнул я. – Чертов Евгений Фортунов! Тревожный придурок!

Потом, слегка побив подушку, я все-таки уснул.

* * *

А когда я проснулся и вышел из комнаты, то поперхнулся от удивления.

На кухне, попивая ароматный чай с цветочным медом и задумчиво пощипывая бока горячих пышек, щедро посыпанных сахарной пудрой, сидели двое.

Феликс и… молодой мужчина с волнистыми светлыми волосами ниже плеч и белоснежными крыльями. Он аккуратно сложил их за спиной, но все же они выглядели внушительно и, кажется, заняли бы все помещение, вздумай он взмахнуть ими.

Лицо ангела – большие глаза, мягкие миловидные черты – было таким понимающе-добрым, что мне почему-то захотелось заплакать. Чувство было схоже с тем, что я испытывал при просмотре сцены из мультфильма «Король Лев», в которой обезьяна поднимает юного Симбу перед саванной, полной зверей. Это было ужасно сентиментальное ощущение, я почувствовал, как наворачиваются слезы и в итоге с перекошенным лицом отшатнулся от гостя – лишь бы не опозориться, разведя нюни.

Между тем незнакомец вытер руки от сахарной пудры и поднялся. На его кремово-белом одеянии я увидел красивый значок: герб в виде двух сложенных крест-накрест ангельских крыльев, меча и причудливых магических звезд.

– Гавриил, – представился гость, протягивая мне ладонь для рукопожатия. Он был немного выше и меня, и Феликса, но при этом такой же худой, как мы оба. – Очень приятно познакомиться с вами, Евгений. Вижу, вы направлялись в душ, поэтому задам только один вопрос: вы хотите стать стражем на службе Ордена Небесных Чертогов? Работать в Адмиралтейском и Василеостровском районах в паре с Феликсом Рыбкиным.

Я посмотрел на улицу, на непривычно солнечный Петербург, потом на улыбающегося уголками рта Феликса, потом на свое взлохмаченное и, как всегда, какое-то мрачное отражение в кухонном окне.

Все сомнения и страхи, что крутились у меня в голове перед сном, словно слизнула кошка.

– Хочу, – без колебаний кивнул я.