Я не знаю, куда себя деть. Во мне кипит буря, которая, кажется, вот-вот перерастёт во что-то страшное, то, от чего уже не будет спасения никому. Меня бросает из стороны в сторону, как лису с бешенством. Стены кабинета начинают сужаться. Мне нужно на чем-то сосредоточиться, но за это короткое время поступило слишком много проблем. Слишком много переживаний. Слишком много эмоций. Я не выдержал долгого присутствия рядом с Эммой, для меня это оказалось чертовски тяжело. Особенно сейчас. Интересно выходит… Когда её долго нет рядом, я схожу с ума, но и когда она буквально передо мной происходит тоже самое. Парадокс, правда? От её ненависти в глазах меня съёживает как от электрического разряда. Режет где-то в груди, будто тонким лезвием колют прямо в сердце. Можно ли это назвать душевной болью? А хер его знает. Я никогда не позволял себе чувствовать ничего подобного. Боль была всегда физической: пуля, нож, сломанное ребро. Её можно было локализовать, зашить, перевязать. А эта… эта разливается по венам, как кислота, выжигая всё на своем пути. Налив себе в крепкого виски, я замечаю тремор в руках.  Этими руками я сворачивал шеи, нажимал на курок, ломал кости. Но сейчас… один её взгляд, одно упоминание её боли и прошлого способно выбить меня из колеи. Она обвиняет меня в убийстве. Да, я убийца, но не все становятся ими просто так. У каждого человека есть своя травма и моя… моя засела слишком глубоко.

 Человек, который не смог спасти мать… который после поражения начал уничтожать всё на своем пути, теперь хочет получить что-то человеческое…  На моих руках лежит кровь как невинных людей, так и тех, чьё сердце уже давно сгнило в похоти и тщеславии. В юности я не осознавал, что делаю, что творю. Я убивал всех, кто попадался на моём пути. Подросток, который убил своего отца, автоматически стал психом для общественности. Следствие даже не стало разбираться. Убийство матери тоже повесили на него. И всем было плевать на мальчика, которого сломали, который лишился семьи, который от горя окончательно сошел с ума. Кинули в детскую колонию и оставили там гнить.

 Воспоминания заставляют меня зажмуриться, и… я окончательно провалился в свой внутренний ад.

Бетонное чрево, пахнущее хлоркой, мочой и отчаянием.

 Сначала были ночи. В темноте, в общей камере, где воздух был густым от дыхания двадцати пацанятских глоток. Они приходили, когда дежурный заглядывал на пост. Не все. Те, что покрупнее, чьи глаза были пусты, как у дохлых рыб. Они не говорили ничего. Просто били. Кулаками, ногами, заточками, сделанными из ложек. Всем, что могло причинить невыносимую боль.

Я не кричал. Научился не кричать еще тогда, когда отец лупил меня головой о косяк двери за любую оплошность. Я просто лежал, свернувшись калачиком на холодном линолеуме, подставляя спину, плечи, ребра. В уши били звуки, как что-то хрустит внутри меня, я чувствовал, как теплая кровь разливается по спине из порезов. Они толпились надо мной, как над отродьем. Хотя для них я и был таким. Это не было вызвано какими-то внешними качествами. Им просто хотелось крови, запаха страха и поклонения. Нашли сломленного мальчишку и начали жрать его как гиены. Мне оставалось ничего, кроме как просто смотреть в одну точку на стене, где отслаивалась краска, и думать о матери. О том, как она лежала на кухне в луже собственной крови, а я, четырнадцатилетний мальчик, застыл в дверном проеме, не в силах издать ни звука, но уже чувствуя, как во мне просыпается нечто.

   Паралич тогда. Паралич и сейчас.

   Избиения стали ритуалом. Как утренняя поверка. Меня топили в унитазах, мочились на лицо, пока я спал, тушили об меня сигареты и засовывали в рот то, о чем лучше не вспоминать. Надзиратели видели. Иногда делали вид, что не замечают. Иногда ухмылялись. Один, с лицом как у заплывшего теста, как-то сказал: «Из тебя, ублюдок, либо тряпка вырастет, либо маньяк. Посмотрим».

   И гнев, тот самый, что когда-то вырвался наружу и заставил меня вонзить кухонный нож в грудь отца, снова начал шевелиться где-то глубоко. Не яростный и ослепляющий, как тогда. Холодный. Тягучий. Как расплавленный металл, который медленно заливает изнутри.

   Однажды местные ушлепки избили меня особенно жестоко. Двое. Они использовали куски свинцовой трубы, завернутые в тряпье, чтобы не оставлять следов. Они били по почкам, по коленям, по лицу. Я чувствовал, как лопаются капилляры в глазах, и мир уплывал в кроваво-красный туман. Один из них, с татуировкой паука на шее, наклонился и прошипел в ухо:

– Кричи, сука. Заплачь. Попроси.

  И тут эта струна внутри – та самая, что была натянута до предела с того дня, как я нашел мать, лопнула.

   Расплавленный металл гнева хлынул наружу.

Из моего горла вырвался не крик. Рык. Звериный низкий звук, рожденный не в глотке, а в самых потаенных глубинах существа. Моё тело, избитое, обессиленное, вдруг обрело стальную пружинистость. Этот момент я помню как вчера. Как вцепился зубами в горло тому, что был ближе. Это был не простой укус, я помню, как во рту оказался кусок плоти этого засранца. Теплая кровь с привкусом металла окрасила мои зубы в красный, а с губ начали стекать тонкие струи, как у вампира, который голодал веками. Второй отпрянул с диким воплем, но я был уже на нем. Пальцы впились в глазницы, и он бился, бился головой о бетонный пол, слыша хруст и свои собственные сдавленные крики. В тот момент я хотел чтобы они сдохли. Все до единого. Но мне не дали закончить начатое. Скрутили. Избили дубинками. Кинули в карцер. Но что-то в ту ночь сломалось окончательно. Что-то… бесповоротно. По крайней мере, я так думал.

   Тряпка не выросла. Выросло нечто. Нечто, что научилось не чувствовать боли. Нечто, что поняло: этот мир – джунгли, где выживает не самый сильный, а самый безжалостный. Самый терпеливый. Тот, кто умеет ждать своего часа, притворяясь сломленным, а потом вцепляется в глотку.

Монстр, которого они сами и создали. Все они. Жалкие щенки из колонии, безмозглые копы, психологи, отец. По кирпичику, своими побоями, своим равнодушием, своей жестокостью. И теперь этот монстр сидел в бетонной коробке, прижимаясь спиной к холодной стене, и смотрел в темноту своими ничего не выражающими глазами, вынашивая единственную, простую, как удар ножа, мысль:

Вы все умрете. Все до одного.

Стакан в моей руке лопается от силы, с которой я его сжимаю. Грохот разбитого стекла прокатился по тишине особняка, и на секунду стало легче. Осколки впились в плоть, вызывая жгучую боль, но эта боль никогда не сравнится с той, что годами разрывала меня изнутри. Потом тишина. И снова та же едкая, тошнотворная пустота.

Отродье. Убийца.

Она ненавидит меня.

Она должна ненавидеть меня.

Так правильно. Так безопасно.

Но почему тогда каждый её взгляд, полный презрения, чувствуется как предательство? Я ведь ничего от нее не ждал. Ничего не хотел. Кроме…

Кроме чего, Блэк? Признайся себе, ублюдок. Ты хотел, чтобы она смотрела на тебя не как на монстра. Чтобы в этих зеленых глазах было что-то, кроме страха и ненависти. И теперь, когда ты это получил… тебе хочется сдохнуть.

Стеклянные осколоки впивались в ладонь. Я смотрел, как кровь медленно заполняет линию на коже. Физическая боль. Простая. Понятная. Она была лекарством. Я сжал кулак, заставляя рану болеть сильнее, пытаясь заглушить ту, другую, что сидела глубоко внутри, как заноза.

Мне нужен был план. Действие. Фокус. Я заставил себя дышать ровно, по-снайперски. Разложил всё по полочкам.

Записка. Отец. Игра началась.

Келл. Исчез. Мертв или перешел в другую лигу.

Осборн. Русские. Незавершенный заказ.

Эмма. В центре всего. Ключ и цель одновременно.

И тут до меня дошла вся чудовищная ирония ситуации. Я наемник, которого наняли ее убить, теперь был единственным, кто стоял между ней и всем этим дерьмовым миром, жаждавшим ее растерзать. Ее отец, ее «спаситель» Келл, ебучий Осборн с русскими… Все они были щупальцами одного спрута. А я… я стал ее тюремщиком и ее щитом.

«Твоя клетка пахнет дорогим виски и вишней».

Ее слова снова пронеслись в голове, обжигая. Она не кричала. Не умоляла. Она анализировала. Играла в мою же игру. И черт возьми, это было… восхитительно. И безумно опасно.

Я распрямил окровавленную ладонь. Боль утихла, оставив после себя холодную, знакомую пустоту. Ту самую, что была моим спутником долгие годы. Но теперь в ней зияла дыра, и сквозь нее пробивался свет от ее глаз.

Хорошо. Раз так. Если она хочет играть в монстров, она получит самого настоящего.

Если ее отец начал свою игру, я сделаю его ход последним.

Я подошел к скрытому сейфу, ввел код. Отсек открылся беззвучно. Внутри лежало не оружие. Лежали папки. Все, что Рик смог накопать. Об Осборне. О его связях. И наброски о пропавшем отце Эммы.

Я достал их. Бумага была холодной. Безжизненной. В отличие от неё.

– Ты думаешь это клетка, котенок? – мысленно обратился я к ней, листая первую страницу. Ты не понимаешь. Это крепость. А снаружи – война. И я… я единственный генерал в этой войне, который не хочет видеть тебя среди её жертв.

Закрыв глаза, я судорожно вздыхаю, пытаясь взять себя в руки.

– Даже если для этого мне придется сломать тебе крылья. Даже если ты будешь ненавидеть меня вечность. Это… цена моего спасения.

Я сел за стол, откинулся на спинку кресла и начал читать. Буря внутри утихла, превратившись в ледяной, неумолимый шторм. Гроза миновала. Начиналась охота.

И первым на моем пути встанет её отец.

Как раз в тот момент, когда моя рука прикоснулась к телефону, в дверь кабинета постучали. Подняв голову, я заметил, как Эмма, словно испуганный котёнок, просовывает голову в проём двери. На её щеках я замечаю ещё не высохшие дорожки слёз, а ресницы слиплись от влаги. От этого зрелища что-то острое и чужое сжалось у меня в груди. Её голос тихий, неуверенный и… чёрт возьми, напуганный до потери пульса.

– Можно войти? – тихонько спрашивает она и шмыгает носом.

На несколько мгновений повисает тишина. Я просто смотрю на неё и не понимаю, из какого уголка моего отшибленного разума всплывает резкое желание прижать её к себе. Прижать и никогда не отпускать. Защитить от кошмаров, монстров и этого гребаного мира. В моменте я позабыл кем являюсь сам. Прочистив внезапно пересохшее горло, я отвожу взгляд и отвечаю.

– Входи.

Она с опаской перешагивает порог и закрывает дверь с тихим щелчком, будто боялась, что звук выдаст её. Её взгляд, блуждающий и несфокусированный, сразу прилип к осколкам на полу и алым подтёкам на моей руке. На секунду Эмма застыла, в глазах мелькнул первобытный ужас, и я попытался её успокоить.

– Ничего страшного, просто не совладал с эмоциями.

Но от этого ей не стало легче. Напротив. Я наблюдал, как белки её глаз за секунду налились кровью, как грудная клетка заходила ходуном, пытаясь заглотить воздух, которого не было. Зрачки расширились, поглотив радужку, и в них читался чистый неконтролируемый животный страх. Она увидела не просто кровь – она увидела призрака из своего прошлого. Я медленно встал, отодвигая стул с оглушительным скрежетом в наступившей тишине.

– Эй…Что с тобой?

Ответа нет. Дыхание учащается всё больше, я замечаю, как задрожали её руки и ноги вот-вот грозились подогнуться. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что дело идёт к панической атаке. Чёрт. Я, стараясь не напугать её ещё сильнее, делаю медленный шаг вперед, держа руки перед собой в знак капитуляции.

– Тише… всё хорошо… Что случилось? Я не причиню тебе вреда…

Она отшатнулась, как от электрического разряда, спина с глухим стуком ударилась о косяк двери. Будто мои заверения ничего не значили. Первая мысль, что пришла мне в голову – это то, что я её главный триггер. И, возможно, её травмированный мозг переварил всё происходящее, как только получил еду, и сейчас она по настоящему боится меня, а не играет храбрую девочку. Из её горла, меж прерывистых всхлипов, начали вырываться едва слышные, застрявшие слоги.

– К....К…кро… Вез-де… Ли-на…

Твою мать! Кровь и сестра. Всё связалось в один узел в её голове. Идиот! Как я мог не сообразить сразу!

На моей раненой ладони всё ещё красуется глубокий порез, который вызвал у неё приступ. От осознания я резко отдёрнул окровавленную руку и спрятал её за спину, но было поздно – образ уже запустил химическую реакцию страха в её мозгу. Нужно было перевязать рану, хоть чем-то, пока её приступ не перерос в истерику или полный отказ сознания. Одним резким движением я порвал рукав своей чёрной рубашки и намертво затянул ткань вокруг ладони, скрывая красное пятно. Именно в этот момент её ноги окончательно подкосились, но я успел подхватить её тело до того, как оно грузно рухнуло на пол.

Она была невесомой и хрупкой, как птица, сбитая с полёта. Прислонив Эмму к стене, я взял её лицо в свои ладони, заставляя сфокусироваться на мне. Кожа ледяная, покрытая липким потом.

– Посмотри на меня. Посмотри на меня, чёрт побери! – приказал я, власть в голосе пробивалась сквозь её бред.

Она встретилась со мной взглядом, и мне пришлось сглотнуть комок, подступивший к горлу. В её зелёных, бездонных глазах плескалась настоящая неприкрытая боль. Та, что я видел лишь у приговорённых.

– Дыши. Со мной. Вдох… и выдох, – мой голос стал тише, но твёрже. Пальцы нежно поглаживали её щеки, смахивая свежие слёзы. – Всё хорошо. Ты в безопасности. Здесь тебя никто не тронет. Я здесь.

Я вёл её дыхание, как по ниточке, заставляя синхронизироваться со своим: глубокий вдох через нос, медленный выдох через рот. Моё собственное сердце колотилось где-то в горле, но я не мог позволить себе дрогнуть. Так, хорошо. Зрачки немного сузились. Дрожь стихает. Держать фокус. Не дать ей уйти внутрь себя. Она вся в прошлом, а я её якорь в настоящем. Гребаная ирония – киллер как спасательный круг.

Я заметил, что на ней всё ещё тот самый серый свитер, испачканный бурыми пятнами засохшей крови, и джинсы, в которых она пережила тот кошмар. Мысль, что она спит в этом саване, вчера резанула меня по живому. Но я не мог нарушить её границы, пока она так уязвима, нельзя. Увидев, что её «кошмар» её раздел, можно было добить её окончательно.

Дыхание постепенно выравнивалось, сменяясь глухими, истощёнными всхлипами. Она обмякла, и её лоб упал мне на грудь. Я замер, не решаясь пошевелиться.

– Всё… прошло? – её шёпот был едва слышен.

– Почти, – так же тихо ответил я, всё ещё не отпуская её лицо. – Ты вернулась.

Она закрыла глаза, и по её щеке скатилась очередная одинокая слеза. В тишине кабинета, пахнущем моим парфюмом, пылью и кровью, мы сидели так, разбитые и настоящие, – киллер и его цель, нашедшие на время друг в друге единственную опору в рушащемся мире.

В моих мыслях бешено стучали шестерёнки, выстраивая и тут же отметая планы. Нужно было действовать быстро, но не спугнуть это хрупкое, почти невесомое существо в моих руках. Я почувствовал, как её пальцы бессознательно впились в ткань моей рубашки, ища опоры в океане её страха.

Нежно проведя пальцами по её волосам, я ощутил, как шелковистые пряди скользят между моими пальцами, словно жидкий шёлк. Запах вишнёвого шампуня смешался с запахом её слёз и моей крови, создавая странно интимный горько-сладкий коктейль. Я слегка наклонился, и мои губы оказались в сантиметре от её уха, а горячее дыхание коснулось мочки, когда я прошептал:

– Прикрой на секунду глаза. Я перенесу тебя на диван.

Она безропотно повинуется, веки смыкаются, длинные влажные ресницы ложатся на бледные щёки. Её руки, слабые и холодные, обвили мою шею с доверием, от которого что-то ёкнуло глубоко в груди – резко, болезненно, как удар под дых. Это доверие жертвы хищнику. Я попытался скрыть смятение за маской невозмутимости, но сердце колотилось где-то в висках, оглушительно громко.

Моя ладонь скользнула ей под колени, обхватывая хрупкие косточки, вторая плотно легла под лопатки, ощущая под тонкой тканью свитера каждый позвонок. Когда я поднял её, она показалась мне невесомой, словно пушинка, наполненной всей болью этого мира. Её голова в полном изнеможении упала мне в ложбинку между ключицей и шеей, тёплое дыхание просачивалось сквозь ткань, обжигая кожу. Каждый мой шаг к дивану был выверен и медленен, я боялся повредить её, спугнуть это мимолётное затишье.

Аккуратно уложив её на прохладную кожу кресла, я почувствовал, как по спине пробежал холодок – осознание того, как легко было её сломать. Пальцы сами потянулись к её лицу, чтобы убрать выбившиеся пряди с влажного лба. Кожа под подушечками моих пальцев была ледяной и бархатистой.

– Пока не открывай, – мой голос прозвучал неестественно тихо, почти ласково, обнажая ту часть меня, что была похоронена глубоко под слоями льда и стали. – Я всё приберу и принесу тебе воды, хорошо?

Она лишь кивнула, слабо и покорно. Паническая атака вычерпала из неё все силы, оставив лишь бледную, дрожащую оболочку. Взгляд скользнул по её фигуре, и в горле снова встал ком. Она была так беззащитна, так сломлена, что это вызывало не жалость, а какую-то первобытную, яростную потребность встать между ней и всем миром.

Развернувшись, я окинул кабинет холодным, оценивающим взглядом. Картина разрушения: осколки стекла, сверкающие на полу, как слезы; рваные алые брызги на полированном дереве; лужица виски, въевшаяся в ковер и пьяняще горькая в воздухе. Каждая деталь была свидетельством моей потери контроля и её триггером.

Я двигался быстро, почти бесшумно, как тень. Присев на корточки, я стал собирать осколки. Острые края впивались в подушечки пальцев, но физическая боль была желанным отвлечением от хаоса в голове. Каждый осколок, брошенный в мусорное ведро, отзывался тихим звоном, как саундтрек к моему смятению. Кровь с пола я стёр влажными салфетками, движения были резкими, почти яростными, будто я пытался стереть не только её следы, но и сам факт её появления в моей жизни.

Закончив, я замер на мгновение, глядя на свои руки. Повязка из рукава пропиталась кровью, а под ней пульсировала тупая боль – напоминание о том, что я всё ещё способен чувствовать что-то физическое, что-то простое. Я глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе привычную оболочку безразличия, но образ её доверчиво прижавшейся ко мне головы, преследовал меня.

На кухне я налил в стакан холодной воды. Руки дрожали, заставляя жидкость колыхаться. Я сжал стакан так, что костяшки побелели, заставляя дрожь утихнуть. Взгляд упал на коробку с успокаивающим чаем, и я, проклиная свою слабость, поставил воду и достал пакетик с ромашкой.

– Чёрт, Блэк, ты что, нянька? – прошипел я сам себе, но всё равно поставил чайник.

Вернувшись в кабинет, я застал её в той же позе. Глаза всё ещё были закрыты, но дыхание стало ровнее, более тихое. Я поставил стакан с водой и кружку с чаем на стол рядом с диваном. Аромат ромашки, мягкий и уютный, странно контрастировал с брутальной атмосферой комнаты.

Присев на корточки перед ней, я осторожно коснулся её запястья, ощутив под пальцами тонкую кожу и учащённый пульс.

– Всё чисто, – произнёс я, и мой голос снова сорвался на шёпот. – Можно открывать глаза.

Она медленно приподняла веки. В её изумрудных глазах не было прежнего ужаса, лишь глубокая, всепоглощающая усталость и… любопытство? Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Видела не киллера, не тень, а человека. Этот взгляд сразу въелся в подкорку моего мозга. Никто не смотрел на меня так. Никто. Никогда. Все видели во мне только бездушное чмо, которому насрать на мир. Возможно, такой я и есть. Или был таким…

Она попыталась сесть прямо, по глазам было видно, что головокружение ещё не прошло, но она снова включила из себя сильную девочку. Моя рука повисла возле её плеча в случае, если она снова упадёт, но этого не случилось. Слегка потерев покрасневшие глаза, она будто осознала всё произошедшее. Поняла, где находится и с кем. В глазах появилось смятение, неловкость и стыд.

– М-мне… мне жаль, что так вышло… прости, я…п-просто… – начала она сбивчиво, но я её перебил.

– Боишься крови?

На мой вопрос она виновато опустила голову и кивнула. Будто этот страх был для неё чем-то невероятно постыдным. Её плечи сжались, словно она готовилась к насмешке или удару.

Я наблюдал за ней, за этой универсальной борьбой между желанием спрятать свой изьян и усталостью от постоянного бегства. И в этот момент я понял кое-что. Её страх перед кровью не был слабостью. Это была застывшая в теле память. Самый честный свидетель того, что она пережила. Вместо того, чтобы отдалиться, я, повинуясь неведомому импульсу, медленно опустился на колени перед диваном, чтобы оказаться с ней на одном уровне. Наше с ней отражение в полированной поверхности пола было искажённым, сломанным – идеальная метафора нас самих.

– Не извиняйся, – мой голос прозвучал непривычно глухо. – Ты не виновата в призраках, которые носит в себе твоё тело.

Она рискнула поднять на меня взгляд, и в её глазах я увидел недоверие, смешанное с жаждой быть понятой.

Я протянул свою забинтованную ладонь, лежащую на колене, не как угрозу, а как доказательство.

– Видишь? Я тоже истекаю тем, чего ты так боишься. Это не делает меня слабым. Это делает меня живым. А живой – значит, уязвимый. В этом нет стыда.

Она замерла, её взгляд перебегал с моих глаз на повязку и обратно. В тишине комнаты было слышно, как тикают часы и как ломаются её старые защиты.

– З…зачем… ты всё это делаешь… ты же…

– Убийца? – у меня вырывается горький, полный боли смешок. – Ты права. Я он и есть. Всегда им буду. Но это не значит, что я бросаюсь на всех, кто попадается мне на глаза.

В её глазах я вижу непонимание, полное смятение, которое она не может пересилить. Я как будто нажал на кнопку выключателя, и её мозг заклинило от только что сказанных слов. Неужели я не буду сейчас перерезать ей горло и расчленять тело, как в самых банальных фильмах про убийц? Удивительно, правда? В её голове уже выстроился сценарий ложных событий. Она не ждёт доброты, не ждёт заботы и тем более понимания. Вся её жизнь была построена из боли и предательств, как моя. Любой человек для неё становится угрозой. Она будет ждать подвоха, ножа в спину, пулю в лоб, но только не протянутую руку. Тем более от меня. Для неё я лишь очередное чудовище, которое пытается её затянуть туда, где точно будет больно. Снова. Очень больно. Но моя задача доказать, что это не так. В предыдущей нашей игре я хотел выпустить её демонов своим способом, к которому я привык. Моя задача была запугать, пробудить в ней все скрытые эмоции, которые она скрывала от всех. Плохие эмоции. Я думал, что знаю о ней сколько нужно, но как же я ошибался. Раненная птица не сможет летать, если ей снова и снова ломать крылья. Ей нужно дать защиту и уход, чтобы раны затянулись. Именно так я и буду действовать. С этой же минуты.

Её дрожащие пальцы теребят край испачканного свитера, знак того, что вопросов у неё больше, чем ответов. Но она боится их задать.

– Но я… я же твоя…ц-цель.

С моих губ срывается тихий вздох. Ну конечно… она всё знает. Искаженная информация, которую ей доложил этот ушлёпок.

– Да, ты моя цель. Но с чего ты взяла, что я собираюсь тебя убить? – спрашиваю я, и уголки моих губ слегка приподнимаются.

Она замерла, мой вопрос явно застал её врасплох, сбив с подготовленной колеи. В её глазах вспыхнула тень сомнения.

– Мне… так сказали, – пробормотала она, но в голосе уже не было прежней уверенности. – Ты же наёмник. Тебя нанимают не для того, чтобы пить чай и вести светские беседы. – В её тоне вновь проступили те самые дерзкие, цепкие нотки, которые заставили что-то ёкнуть внутри. Не злость, а скорее… уважение. Даже сломленная, она не сдавалась.

– Люди, которые тебе это сказали, знают ровно столько, сколько им позволили, – парировал я, мой голос стал ровным и холодным, как сталь. – Я призрак. И мои настоящие правила известны лишь мне. И первое из них – не поднимать руку на женщин. Никогда. На тебя есть заказ, и он действительно на убийство. Но я взял его по одной причине: пока он у меня, его не отдадут тому, у кого нет моих принципов. Я не твой палач, Эмма.

– Но зачем я тебе?…

Хороший вопрос. Чертовски хороший. Настолько, что у меня застряли все слова в горле. Вся моя внутренняя и внешняя защита рухнула в один миг.

Я и сам не знаю. Не знаю, зачем я всё это делаю.

– На это я тебе не отвечу, – стиснув зубы, прошипел я, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть замешательство в глазах.

– Я же должна понимать, что со мной происходит и произойдет потом! Вдруг ты сейчас пытаешься играть хорошего парня, а в итоге окажешься монстром! – она повысила голос, и в нём звенела не только злость, но и отчаянная, животная потребность в правде.

Я медленно повернулся к ней. Взгляд умышленно пустой, поза расслабленная, но каждый мускул был напряжён до предела.

– А сейчас я не монстр?

Её лицо моментально изменилось. Глаза, ещё секунду назад полные огня, округлились. Губы дрогнули. Она отшатнулась, будто я ударил её. Да я и ударил – правдой. Грязной, неудобной, но единственной, что у нас была. В комнате повисла тишина, сквозь которую доносился лишь прерывистый звук её дыхания. Я наблюдал, как по её лицу прошлась целая буря эмоций: страх, осознание, боль. Видел, как она пытается сглотнуть комок в горле, как пальцы бессильно сжимают край свитера. Мне вдруг до тошноты захотелось забрать эти слова назад. Но разве от правды убежишь…

Резко развернувшись, я хватаю стакан с водой. Движения были чёткими, снова эта привычка маскировать эмоции действием.

– Пей, – коротко бросил я, протягивая ей стакан. Мои пальцы намеренно не коснулись её кожи. Нельзя. Уже и так слишком много контакта для одного утра. – Ты обезвожена. Для панической атаки это нормально.

Она молча взяла стакан, её взгляд прилип к конденсату на стенках. Она сделала маленький глоток, потом ещё один, будто вода могла смыть вкус страха и этот наш невыносимый разговор.

– Ты права, – внезапно сказал я, всё ещё глядя в окно на ночной город. – Ты имеешь право знать, что происходит. Но не всё и не сразу. Есть вещи, которые убьют тебя быстрее любой пули. Незнание – твоя защита. Пока что.

Я повернулся и встретился с её взглядом. В нём уже не было прежнего вызова, лишь усталая покорность и вопрос, который она не решалась задать.

– Сегодня ты узнала достаточно, чтобы сойти с ума. На этом всё. Правила просты: не лезь в мою работу, не пытайся быть умнее тех, кто играет в эти игры дольше тебя. И ты останешься жива. Всё остальное… не твоя забота.

Эмма с громким стуком ставит стакан на кофейный столик и прожигает меня взглядом.

– Не моя забота? Ты хоть представляешь, как я себя чувствую сейчас? Ты стоишь передо мной, человек, который следил за мной, как маньяк на протяжении нескольких дней. Мой друг убит, а ещё и подвернулся отец, которого я считала мёртвым! И ты говоришь мне, что это не моя забота? Ты, мать твою, наёмник, которого наняли чтобы меня убить! Как мне на всё это реагировать?! – повышая голос, говорит она.

– Твой друг? – голос сорвался на хрипоту, будто кто-то провел наждачкой по горлу.

Из всего потока отчаяния и гнева, что она выплеснула, эти два слова впились в мозг острее всего. Этот… урод. Этот подонок, который чуть не сломал её. И она до сих пор называет его другом?

Эмма замешкалась. Её взгляд, ещё секунду назад полный огня, поплыл, отводясь в сторону. Она поджала губы, пальцы бессознательно скрутили край грязного свитера. Выглядела она как ребёнок, пойманный на вранье. Виновато, испуганно и глупо. Невыносимо глупо.

Где-то глубоко в груди, под грудной клеткой, тлевший уголёк злости вспыхнул ослепительным, ядовитым пламенем. Это была не просто ярость. Это было нечто первобытное, ревнивое и абсолютно иррациональное. Он коснулся её. Он причинил ей боль. И после всего этого она защищала его?

Моя бровь непроизвольно дёрнулась, приподнявшись. Я наклонился, и тень от моего тела накрыла её с головой.

– Он, – я выдавил слово сквозь стиснутые зубы, и оно прозвучало как плевок, – прижал тебя к стене в грязном переулке. Он рвал твою одежду. Он оставил синяки на твоей коже, которые я сейчас вижу. – Каждое слово было ударом молотка, вбивающим гвоздь в гроб её иллюзий. – И ты называешь это дружбой? Или тебе, – я склонился к ней так близко, что ощутил её прерывистое, горячее дыхание, – нравилось?

Она аж подпрыгнула, будто её ошпарили кипятком. Глаза снова вспыхнули, но на этот раз не гневом, а чистейшим, неприкрытым стыдом.

– Нет! – вырвалось у неё, голос сорвался на визг. – Ты… ты ничего не понимаешь!

– Я понимаю, – перебил я её холодно и жёстко. – Я понимаю, что он был жалким куском говна. Или есть до сих пор. И я понимаю, что ты до сих пор защищаешь его в своей голове, потому что иначе придётся признать, насколько одинока ты была. Что кроме него и той блондинки, у тебя никого не было. И это… это пугает тебя куда больше, чем я.

Я видел, как мои слова попадают точно в цель. Она содрогнулась, будто от пощечины. По её щеке скатилась единственная предательская слеза. Она снова была той девочкой из переулка – напуганной, одинокой и абсолютно сломленной.

Отшатнувшись, я провёл рукой по лицу, пытаясь стереть с себя это внезапное, удушающее чувство: смесь ярости, жалости и чего-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

– Он не твой друг, – заключил я, и голос мой снова стал ровным и пустым, как ночь за окном. – Он урок. И ты его усвоила. Надеюсь. Потому что в твоём положении доверять нельзя никому. Особенно тем, кто улыбается в лицо.

Я повернулся к столу, спиной к ней, давая ей и себе несколько секунд, чтобы прийти в себя. Воздух в комнате сгустился, наполнившись всем, что было сказано, и всем, что осталось висеть между нами невысказанным.

Идиот! Ты просто идиот, Блэк. Агрессивный ублюдок. Ей и так плохо и страшно, а ты только сильнее бьешь её в самую рану. Монстр. Ты монстр, и всегда им будешь.

Стеклянная поверхность стола холодно подрагивала под пальцами. Я сосредоточился на этом ощущении, пытаясь вернуть контроль. На себя. На ситуацию. На бурю, которую сам же и вызвал. Сзади доносилось её прерывистое, пытающееся выровняться дыхание. Я слышал, как она сглотнула, как шевельнулась ткань её одежды.

– Тебе легко говорить. Для тебя не существует человеческих чувств. Ты сам выбрал свой путь, а мне не дали такого выбора. Просто кинули в ад, как мусор, – шепчет она с обидой в голосе. – Для тебя убить человека, это обычное дело.

– Не лезь в моё прошлое, Грей. Ты нихрена не знаешь и не тебе судить меня.

Я повернулся к ней, и маска холодной отстранённости треснула. В глазах вспыхнул тот самый огонь, который я годами тушил в себе.

– Ты думаешь, я родился с пистолетом в руках? – мой голос прозвучал резко, почти рычаще. – Что я проснулся однажды утром и решил: «А почему бы не стать киллером?» У всех есть выбор, говоришь? – я горько усмехнулся. – Мой «выбор» был между смертью в голодном обмороке в подворотне и контрактом, который давал шанс выжить. Между тем, чтобы быть жертвой, или стать тем, на кого у жертв не хватает смелости даже посмотреть.

Я сделал шаг к ней, и она инстинктивно отпрянула, прижимаясь к стене.

– Да, я убиваю. Но я не трогаю детей. Не поднимаю руку на женщин. И каждый ублюдок, которого я отправляю в ад, заслужил это в десять раз больше. Этот мир не чёрно-белый, котёнок. Он грязно-серый, и все мы в нём по уши в дерьме. Просто кто-то притворяется, что его ботинки чистые.

Я замолчал, осознав, что сказал слишком много. Слишком много правды, которую никогда никому не доверял. Дышать тяжело, словно только что пробежал марафон. В горле стоял ком.

– Ты права, – выдохнул я, отворачиваясь. – Тебя кинули в ад. Но сейчас твой единственный шанс выбраться из него – это я. Нравится тебе это или нет.

Я потянулся к пачке сигарет на столе, руки слегка дрожали.

– Оставь свои лекции о морали или прибереги для кого-то, у кого есть роскошь её иметь.

Я чувствовал на своей спине её взгляд. Изучающий, настороженный. Комната погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь моим прерывистым дыханием. Она хотела что-то сказать, ответить, запротестовать, но её прервал внезапный звук звонка. Ей звонили. Эмма достала из кармана джинсов телефон и уставилась на экран.

– Не бери.

– Но…но это Алис.

Я резко развернулся к ней.

– Не. Бери. Она не должна знать где ты и что происходит. Рик займётся ей позже.

Она поднимает на меня испуганный и удивленный взгляд.

– Займётся? Кто такой Рик?! Только попробуйте тронуть её! – она повышает голос и даже почти встаёт.

Я вздыхаю и делаю шаг вперёд, заставляя её остаться на месте.

– Никто не будет её трогать. Мы просто выиграем время. Тебя начнут искать, а этого нам сейчас не надо. Слишком много голов, которые хотят тебя заполучить. Рик мой друг. Он придумает хорошую байку, которую донесёт с твоего номера блондинке, и на некоторое время эта проблема отпадёт. Ты же не хочешь её впутывать в эту кровавую игру?

Эмма закрывает лицо руками и сокрушенно вздыхает. Но в итоге кивает. Ей чертовски тяжело, но ничего не поделать. Сейчас нужно действовать аккуратно, чтобы не наделать глупостей.

Вновь обратив внимание на её испачканный свитер, я прочищаю горло и направляюсь к двери.

– Я принесу тебе сменную одежду, подожди здесь.

Ответа нет, только тихий, сдавленный вздох, что заставляет меня поджать губы. Впервые за долгие годы я чувствую себя неловко. Господи, я чувствую себя малолетним пацаном, который пытается утешить плачущую одноклассницу и не знает, куда деть руки.

Возвращаюсь через пару минут, держа в руках сложенную темную футболку и мягкие спортивные штаны. Останавливаюсь в паре шагов от нее, не решаясь приблизиться.

– Держи, – произношу я, голос звучит чуть хриплее, чем я хотел бы. – Это… чистое.

Она медленно поднимает на меня взгляд. Её глаза все еще влажные, но паники в них больше нет. Только глубокая, всепоглощающая усталость. Она молча протягивает руку, и наши пальцы едва соприкасаются, когда я передаю одежду. От этого мимолетного прикосновения по моей спине пробегает странная искра.

Я отворачиваюсь, давая ей немного личного пространства, и делаю вид, что разглядываю трещину на стене, пока позади слышится шелест ткани. Звук падения мокрого свитера на пол кажется невероятно громким в этой тишине.

– Готово, – её голос почти нормальный, только чуть простуженный от слез.

Поворачиваюсь. Она укуталась в просторную футболку, и это зрелище бьет под дых сильнее, чем любой её испуганный взгляд. Она кажется такой маленькой и беззащитной в моей одежде. Её вишнёвый запах теперь смешался с запахом моего стирального порошка. Это почему-то кажется ужасно личным.

– Ложись, – говорю я, кивая на диван. Голос срывается на команду, потому что по-другому сейчас просто не получится. – Тебе нужен сон.

– Но… Может, ты всё-таки расскажешь что вообще происходит?

– Всё потом. Я тебе обещаю, расскажу всё, что знаю сам. Но сейчас тебе нужно поспать, ты сейчас в обморок свалишься.

Она не спорит, безропотно ложится и поворачивается к стене, свернувшись калачиком. Я натягиваю на неё одеяло, и моя рука на мгновение задерживается на её плече, чувствуя, как оно чуть вздрагивает.

Спи, котенок. Хотя бы здесь, пока я на посту, тебе не будут сниться монстры. Потому что самый главный монстр сейчас охраняет твой сон.

Гашу свет и выхожу, оставляя дверь приоткрытой. Прислоняюсь к косяку в соседней комнате и закрываю глаза. В голове стучит одна единственная мысль: Что, черт возьми, ты теперь будешь делать, Блэк?

На мой телефон приходит уведомление.

Рик:

Пришли результаты. На записке кровь Келла, но нет никаких отпечатков пальцев, кроме твоих и Грей. Видимо, кто-то работал в перчатках. Знает своё дело.

Рик:

Я поеду на место происшествия, поищу ещё улики там. Если что-то найду, напишу. Как там твоя принцесса?

Чёрт. Профессионал. Это не случайная угроза, это чёткое, выверенное послание.

Кто-то посылает нам сигнал, и этот кто-то не боится быть найденным. Я чувствую, как по спине пробегает знакомый холодок адреналина, но на этот раз он смешан с чем-то новым – с тяжёлым, свинцовым чувством ответственности.

Крис:

Спасибо, Рик. Всё нормально, она в шоке, но сейчас снова спит. Я могу приехать, помочь тебе с расследованием.

Рик:

Нет уж, мистер герой. Оставайся со своей принцессой, только не сломайте пожалуйста кровать, а то они нынче дорогие:)

Крис:

Иди в задницу.

Я откладываю телефон, но его слова эхом отдаются в тишине. «Принцесса». Глупая шутка, но бьет слишком близко к правде, которую я не готов признать даже самому себе. Я краем глаза смотрю в щель приоткрытой двери. Она лежит неподвижно, но ритм её дыхания выдаёт, что она не спит. Просто притворяется, как когда-то притворялась сильной в переулке с Келлом.

И в этот момент всё во мне обрывается. Я вижу не цель. Не разменную монету. Я вижу её. Девушку, которую только что трясло от паники, которую предали, которой манипулируют и которая, даже будучи сломленной, нашла в себе силы кивнуть и принять мою помощь.

Я отталкиваюсь от косяка. Чёрт со всем этим. Чёрт с заказом, с организацией, с Риком и его подначками.

Тихо возвращаюсь в кабинет, подхожу к дивану и опускаюсь на колени на пол рядом с ней. Пол холодный, но мне плевать.

– Я знаю, что ты не спишь, – говорю я тихо, почти шепотом.

Она замирает, но не открывает глаза.

– И я знаю, что ты не доверяешь мне. И это правильно. Ты не должна. – Я делаю паузу, подбирая слова, чувствуя себя идиотом. – Но сейчас… прямо сейчас… моя единственная работа – следить, чтобы ты дышала. И всё.

Я не ожидаю ответа. Не жду, что она повернётся и улыбнётся. Я просто сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, и слушаю, как она дышит. Это единственный звук, который имеет сейчас значение.

Где-то там – организация, заказчик, угрозы. У меня уже есть подозрения, кто за всем этим стоит, но это предстоит ещё доказать. Но здесь, в этой комнате, есть только она, я и тихий обет, который я только что дал сам себе. И пусть это будет самой опасной и самой глупой миссией в моей жизни.

Я закрываю глаза. Впервые за долгое время в голове нет вопроса «что делать?». Есть только тихая, стальная решимость.

Что бы ни было дальше, они получат её только через меня.