Утро солнечное, но ветреное; стайка сухих золотистых листьев, танцующих у наших ног, напоминает, что зима близко. Мы стоим у ворот, глядя на наш дом. Снаружи ничего не выдает, что здесь было совершено преступление: у дома все те же серые каменные стены, черная входная дверь, аккуратные римские шторы на симметричных фасадных окнах… Но у меня потеют ладони при мысли о том, что придется зайти внутрь. Смогу ли я когда-нибудь воспринимать наш дом по-старому?
Роскошная спортивная машина Кайла так и стоит, припаркованная возле наших ворот, и я задумываюсь, что будет с ней дальше. Я хочу, чтобы ее увезли. Она – все равно что неоновая вывеска на заборе, призывающая грабителей вломиться к нам.
Арон берет меня за руку, и наши пальцы переплетаются. Девочек мы оставили с Вив. Я не захотела брать дочек с собой, чтобы их не коснулись мои переживания. Мы постараемся и дальше держать их в блаженном неведении.
– Давай разделаемся с этим поскорее, – говорит Арон, смотря прямо перед собой. Я замечаю обрывок желтой полицейской ленты, трепещущий, как раненая птичка, на газоне перед крыльцом. Арон не двигается, и я тоже. Еще несколько мгновений мы стоим, держась за руки. Сердце выпрыгивает у меня из груди.
Делаю глубокий вдох.
– Это по-прежнему наш дом.
– Знаю.
Интересно, он тоже представляет себе ту сцену? Труп Кайла, распростертый на полу в нашей гостиной… Прошлым вечером Арон вернулся с опознания тела таким подавленным! Он объяснил, что опознание проходило по фотографиям, и в морг, как в фильмах, его не водили.
– Если честно, все выглядело так, будто Кайл спит, – сказал он. До сих пор не могу понять, была это правда или муж просто пытался меня успокоить.
Он бросает взгляд на мостовую.
– Где звезда, о которой ты говорила?
От нее не осталось и следа.
– Была вот здесь. – Я указываю на верхний угол плиты мостовой носком моего байкерского ботинка. По его лицу пробегает тень, но Арон ничего не говорит. Вчера я попыталась его расспросить – уже после того, как мама наконец позвонила мне с извинениями за то, что не брала трубку, но он стоял на своем: ему ничего не известно сверх того, что он мне уже рассказал. Я ему не верю. Не знаю, может, он пытается так меня защитить – он ведь видит, что я и без того боюсь возвращаться в наш дом, – или есть другая причина, по которой он не хочет говорить прямо. А может, у меня паранойя… Бегство от мужчины с ножом по венецианским улицам само по себе немалое потрясение, а вкупе с убийством Кайла и нападением на Элис так и вообще повод для нервного срыва.
Мама была в ужасе, когда я вчера сказала ей по телефону насчет Элис и Кайла. Наверняка ее мучило чувство вины, что она не ответила на мои звонки сразу, а перезвонила лишь ближе к вечеру.
– Вылетаю ближайшим рейсом, – сказала мама, но я убедила ее подождать до сегодняшнего утра. Она должна прилететь в два часа дня, и я встречаю ее в аэропорту, а потом сразу везу в госпиталь к Элис.
– Давай! Нет смысла тянуть, – говорит он, доставая из кармана ключ и отпирая дверь. Он договорился, чтобы нам сменили замки – на всякий случай. Слесарь должен прийти в течение часа. Я не смогу чувствовать себя в безопасности, пока это не будет сделано. И не приведу сюда близнецов.
Пахнет по-другому, думаю я, переступая следом за мужем через порог. Какими-то химикатами и железом. Арон идет по коридору в кухню, а я сворачиваю в гостиную, вспоминая, как стояла в эркере у окна каких-то четыре дня назад, волнуясь о том, что Кайл подумает о нашем скромном домике. Какие пустяки меня занимали – по сравнению с тем, что произошло потом!
Комната прибрана, но часть мебели и книг не на своих местах. Я стараюсь не представлять себе, как полицейские трогали наши вещи, снимая отпечатки пальцев и занимаясь другими криминалистическими процедурами, какие положено проводить. Комната будто чужая, и внезапно меня одолевает желание устроить в ней генеральную уборку.
В этой гостиной погиб Кайл…
Меня охватывает тоска такой силы, что я сгибаюсь напополам. Перед глазами последние мгновения жизни моего зятя: вот он слышит шум, вылезает из постели – наверное, еще не волнуясь, – просто чтобы посмотреть, как Арон делал тысячу раз. Чуть пошатывается из-за вина, которое они пили. Мог ли Кайл потревожить грабителей? Наверное, они уже были в доме. Но зачем – чтобы украсть старый проигрыватель Арона, «Бэнг энд Олуфсен», который он притащил из секонд-хенда? А потом перепугались при виде Кайла и напали? Чем его ударили? Оружие было у них с собой? И что насчет моей сестры? Она тоже спустилась, и ее ударили по голове. Значит, грабитель прятался за дверью? Она сказала, что кто-то ее толкнул. Я ежусь и разворачиваюсь к дверям, словно грабитель до сих пор тут. Вижу, что на полу нет ковра, на его месте осталось светлое пятно, – и при мысли о том, что на ковре была кровь, к горлу у меня подступает тошнота. Надо немедленно перестать думать о Кайле: о том, что его душу так стремительно вырвали из тела, что она, наверное, до сих пор у нас в доме… Арон терпеть не может, когда я заговариваю о чем-то подобном, – и Элис тоже, но я ничего не могу поделать со своей верой в призраков.
Слышу, как Арон зовет меня, и направляюсь к нему на кухню. Там чисто – ни грязных тарелок в раковине, ни следов от кружек на рабочей поверхности, как обычно. Розовые сапожки Элси со свинками и красные, Флосси, с божьими коровками, стоят ровным рядком под французским окном – чаще они валяются там бесформенной кучей. Мое внимание переключается на Арона, стоящего посреди комнаты с сосредоточенным видом. Он читает письмо.
Муж оборачивается:
– Это тебе… Я открыл. – С встревоженным лицом он протягивает мне листок.
Я беру его. Бумага линованная – наверное, вырвали из блокнота. Листок сложен пополам, и на передней стороне черными чернилами нацарапано Наташе. Никто не зовет меня Наташей.
Край листка липкий – он был запечатан скотчем, который Арон, очевидно, снял. Меня немного задевает, что он позволил себе распечатать письмо, адресованное мне.
– Оно лежало на коврике, когда мы вошли. Наверное, кто-то недавно бросил в щель для почты. – Голос у него глухой, серьезный, и, прочитав письмо, я понимаю почему.
Там всего пять слов, написанных заглавными буквами.
ЭТО ДОЛЖНА БЫЛА БЫТЬ ТЫ