Я спотыкаюсь, делаю два шага, прихожу в себя и обнаруживаю, что стою лицом к лицу с самым могучим драконом, которого я когда-либо видела. Статуя в монастыре не передавала и доли его величия.

Один его глаз настолько велик, что я могла бы с комфортом улечься в его глазнице. Серебристый оттенок напоминает мне подёрнутые дымкой глаза глубокого старика. И всё же, несмотря на отсутствие зрачка — даже того вертикального, как у драконов, — я остро чувствую: он меня видит. Из его головы растут четыре огромных закрученных рога. Среди аспидных и серебристых вееров шипов и зазубренной чешуи от подбородка тянутся длинные пряди белых волос — они уходят за уши и спускаются по длинной шее. Его крылья испещрены дырами от древних битв. Шрамы пересекают всё его тело яростными сплетениями.

В горле у меня пусто и сухо, как в выжженной Скверной земле. Вихрь первобытного Эфира, исходящий от существа, бьёт по мне. Я в благоговении. Я смиренна. Это напоминание о том, как я мала. О том, насколько мир велик, прекрасен и ужасен одновременно. И хотя я никогда прежде не видела этого чудовища, я знаю, вне всяких сомнений…

Это Древний дракон.

Я смотрю в его золотые глаза, тону в вихре его Эфиросвета, видения продолжают атаковать меня. Они колотят меня, как падающие звезды — слишком жаркие и слишком яркие. Но в моем ментальном ландшафте они складываются в созвездия. Линии соединяют их в слово.

Я смотрю в почти мёртвый, невидящий глаз Древнего дракона и шепчу имя:

— Валор?

Дракон отстраняется. Поднимается ветер. Волоски на моем затылке мгновенно встают дыбом от колоссального прилива мощи.

Древний дракон открывает пасть, обнажая три ряда похожих на лезвия зубов, каждый из которых больше всего моего тела. Я осознаю на мгновение позже, чем следовало: он собирается напасть. Но когда он кидается на меня, он исчезает, превращаясь лишь в шепот Эфиросвета.

Я выдыхаю; рука по-прежнему сжимает меч, вонзенный мне в живот.

Я снова в Главной часовне Милосердия. Крики возвращаются в мои уши — хор агонии в исполнении каждого жителя Вингуарда. Золотые линии всё ещё вырезаны на полу. Кажется, будто весь Источник целиком вычерпали на поверхность, туда, где мы все стоим.

Но сейчас всё это не имеет значения. Я знаю правду, скрытую от каждого гражданина.

Древний дракон — это Валор.

Валор — это Древний дракон.

Он создал Источник, а затем превратил себя в Древнего дракона с помощью этого места.

Вингуард не был последним оплотом человечества. Он не был крепостью Валора. Он никогда даже не был городом.

Это был сигил артифактора, созданный, чтобы перекачать мощь в одного человека. Но эта мощь… В ней было что-то чрезмерное. Или извращенное. И Валор стал Древним драконом.

Не знаю, как сила Источника смогла показать мне всё это. Возможно, внутри неё осталась частица её создателя — как клеймо мастера на изобретении. Или же сама магия взывала к равновесию?

И теперь, если я это не остановлю, история повторится. Только в еще более жутком виде.

«Что ты можешь сделать?» — тихий, полный сомнений голосок той девчонки, которой я когда-то была, всплывает на поверхность. «Ты не Возрожденная Валора».

Я — нет. В конечном счете я была лишь инструментом в плане, который даже не до конца понимаю. Я считала себя такой умной, такой способной. Но у меня никогда не было и половины информации, пока судьба насмехалась надо мной, придерживая остальное.

Я смотрю на лезвие, торчащее из моего живота. Единственная причина, по которой я всё еще жива — должно быть, Эфиросвет, текущий сквозь меня. Но есть и многое другое, чего я не понимаю. Я зажмуриваюсь, моля о том, чтобы всё изменилось, стало другим; чтобы я проснулась в самом начале Трибунала и нашла способ всё это исправить.

Но когда я снова открываю глаза, меч всё еще там. Как и эфирная привязь, соединяющая меня с викарием Дариусом. Мои пальцы снова соскальзывают с рукояти, когда я тянусь к ней; теперь мой взгляд прикован исключительно к человеку, который годами превращал мою жизнь в сущий ад.

— Нет. — Я выдавливаю это слово сквозь стиснутые зубы. Наперекор сокрушительной агонии и бесконечным сомнениям, которые пытались затянуть меня на дно последние шесть лет.

Он отнял у меня всё. Мою свободу. Мое будущее. Мои надежды и мечты. Моих друзей и мою семью. Я не позволю ему забрать эту силу.

«Может, ты и не Валора», — тихо возвращаются ко мне слова Лукана, будто он шепчет их прямо мне на ухо. Я почти чувствую его тепло за спиной. «Но это не значит, что ты не можешь спасти этот мир. Если кто и найдет способ, то только ты».

Вингуард заслуживает героя. Но всё, что у него есть — напуганная восемнадцатилетняя девчонка.

Так что, черт возьми, мне придется соответствовать.

Я решительно хватаю рукоять клинка, мои пальцы наконец смыкаются на ней. Стиснув зубы, я дергаю лезвие и начинаю вытягивать его из своего живота. Кожа натягивается, цепляется и рвется с каждым дюймом. Я терплю боль, сосредоточившись на викарии и на том, что должна сделать. Когда кажется, что я вот-вот сорвусь, меня удерживает лишь моя ярость.

Каким-то чудом даже это меня не убивает. Пытается — о, еще как пытается — но не может. Не тогда, когда сквозь меня пульсирует столько Эфиросвета.

Клинок, который я вырываю из себя, уже не тот, что вошел в мое тело. Сталь исчезла, и на её месте — меч, будто выкованный из багрового Эфира; словно моя кровь сгустилась в сияющее оружие. Прижав ладонь к животу, я обнаруживаю, что кожа затянулась. Раны больше нет — лишь пропитанная кровью прореха в одежде.

— Изола! — кричит Лукан за моей спиной, пока я на дрожащих ногах иду к помосту, где покоятся алтарь и викарий. Звук его голоса придает мне сил, как всплеск Эфира.

Мой взор прикован только к викарию. Я поднимаюсь по каменным ступеням к алтарю, где он лежит. Его глаза распахиваются, когда я нависаю над ним, воздев меч — почти вертикально, навершием к потолку, острием вниз, на него. Эфиросвет больше не соединяет нас. Он бушует только вокруг меня, и всё, что я вижу — это красный цвет.

— Что ты… — Его расширенные, полные паники глаза мечутся, изучая меня. В ужасе он шепчет: — Это должно было стать моим.

— Ничто из моего никогда не было твоим. — Я опускаю клинок, вонзая острие ему в горло — до самого камня внизу — и убивая его мгновенно.

Глава 66

В тот миг, когда викарий умирает, почва стонет и содрогается. Кажется, будто сама земля бунтует. Эфиросвет искрит и взрывается, раскалывая камень и оставляя щербины на изваяниях Главной часовни. Крики продолжаются снаружи и внутри — за моей спиной всё ещё воют Рыцари Милосердия, закрывая лица, пока золото стекает прочь. Большинство из них рухнули на пол. Некоторые замолкли навсегда.

Но всё, что я вижу — это викарий Дариус. Его багровая кровь, пятнающая алтарь и Эфир вокруг нас, источает ядовитое марево, похожее на Скверну, словно всё это время он гнил изнутри. Он и был той истинной заразой, что терзала наш город.

Чья-то рука смыкается на моей, оттаскивая от трупа викария. Меня разворачивают, и я оказываюсь лицом к лицу с Луканом. Другая его рука поднимается, обхватывая мою щеку.

— Изола… — выдыхает он.

— Всё кончено… Наконец-то всё кончено, — шепчу я, даже когда мир вокруг нас рушится. Даже когда мои колени вот-вот подогнутся.

— Нет. — Глаза Лукана расширены настолько, что, кажется, вмещают в себя все ужасы мира. — Всё только начинается.

Я открываю рот, но слова не идут. Земля продолжает содрогаться.

— Нам нужно уходить. — Не говоря больше ни слова, он перемещается мне за спину и обхватывает за талию, поддерживая. Возможно, я и исцелилась каким-то чудом, но я совершенно истощена.

— Куда? — я в оцепенении. Остальные ждут с такими же паническими выражениями лиц.

— Далеко отсюда. — Лукан быстро тащит меня через часовню, остальные прикрывают нас с флангов. Рыцари Милосердия с трудом пытаются встать и ничего не могут сделать, чтобы нас остановить. Тот, что на полу, всё ещё дышит, но это дыхание тонкое, хриплое. Его щеки впали.

— Мы должны им помочь. — Я тяну Лукана за руку. — Мы не можем уйти. Вингуард нуждается в нас.

Не успеваю я это произнести, как какой-то незнакомый человек кричит: — Она убила викария!

— Она… Всё, что происходит, исходит от неё! Викарий пытался убить её, чтобы спасти нас! — Одна из Рыцарей Милосердия пытается подняться на ноги.

— Нет. Вы не понимаете. Вингуард — это сигил. Его создал Валор — он создал Источник.

— Ересь! — в дверном проеме появляется еще один курат. Должно быть, они бегут с площади снаружи.

— Я знаю, в то, что я говорю, трудно поверить, но…

— Изола Таз прикинулась Возрожденной Валорой, чтобы убить викария!

Курат бросается на нас. К счастью, он безоружен, и Лукан отбивает его, увлекая меня прочь. Эмбер бросается в бой, Пия не отстает. Майла и Дазни по бокам от нас, настороженно поглядывают на других куратов.

— Изола, я знаю, ты хочешь помочь, — говорит Лукан мягко, но торопливо, его глаза рыщут вокруг, оценивая каждую угрозу, пока под ногами зловеще рокочет дрожащая земля. — Но я не думаю, что они станут слушать.

— У нас нет другого выбора. — Мы загнаны в угол. Целый город, который увидит в нас врага. — Мы должны заставить их поверить.

— У нас есть один другой выбор.

Слова Лукана привлекают внимание Пии. Она отступает назад, всё ещё сжимая кулаки, и встречается взглядом с Луканом. — Ты уверен? — в её голосе сквозит тревога.

— Я ни в чем не уверен. Но другого варианта у нас нет. — На лице Лукана выражение чистой решимости, глаза сужены, челюсть плотно сжата.

— Мы выберемся так, как я думаю? — Майла переводит взгляд с одного пеплорожденного на другого. Она буквально вибрирует от возбуждения. В ней гораздо больше энергии, чем осталось в моих усталых костях.

— Майла, сейчас не время вести себя так, будто тебе сейчас перепадет сахарный тростник, — сухо говорит Эмбер. Пия просто бросает на Майлу взгляд.

— Я годами мечтала это увидеть. — Майла указывает на Лукана. — Это он.

— Нет. Не я. — Лукан не оставляет места для сомнений, глядя на меня. — Это Изола. Это всегда была Изола. Каждое признание, каждая похвала и каждая надежда — это она.

Я потираю живот там, где должна быть рана. Там, где теперь затянувшаяся кожа и нет даже намека на боль. Я инстинктивно применила магию, которую даже не осознаю.

Пеплорожденные прокладывают нам путь сквозь куратов, способных стоять на ногах, наружу — во внутренний двор перед Главной часовней. В ход идут кулаки. Но в основном это толчки и размахивание кинжалами Милосердия. Есть причина, по которой у Крида есть Рыцари Милосердия для поддержания учения — кураты почти не сопротивляются.

Всё проходит легче, чем я ожидала, потому что большинство куратов на земле, они воют от боли, как Рыцари Милосердия внутри часовни. Они доползли до ступеней, но один или два не дотянули. Мужчина и женщина лежат на земле, их глаза остекленели, кожа сморщилась, словно из них выкачали всю жизнь.

Лукан останавливается, чтобы отпустить меня, выжидая, пока я твердо встану на ноги. — Жди здесь.

— Что ты собираешься делать? — я почти хватаюсь за него, чтобы удержать рядом.

С печальной улыбкой он осторожно заправляет прядь волос мне за ухо. Он с трудом подбирает слова, и всё, что ему удается выдавить: — Прости меня.

Когда он отступает, я тянусь к нему. — Лукан…

Пия преграждает мне путь своей сильной рукой. — Дай ему место.

Я яростно смотрю на неё, но не двигаюсь. Не из-за её приказа, а потому что это явно то, чего хотел Лукан. И всё же кажется, будто часть меня тянется к нему невидимой нитью, натянутой от моего сердца к его. Чем-то гораздо более мощным, чем то, что текло между викарием и мной.

Лукан шагает к дальнему краю двора перед Главной часовней, подальше от всех остальных. Он кажется маленьким и почти незначительным посреди трескающегося фундамента Вингуарда и сверкающего марева Эфиросвета, который, кажется, течет в обратном направлении из Источника глубоко внизу. Он меняет стойку и в последний раз оглядывается на меня, прежде чем Эфиросвет собирается вокруг него, закручиваясь, как вихрь.

Мои губы приоткрываются в беззвучном крике, сердце колотится в груди. Я знаю, что сейчас произойдет, ещё до того, как это случается, потому что я видела это раньше.

— Лукан! — кричу я, когда его поглощает густой черный дым и неистовое пламя.

Из вихря разворачиваются крылья. Сначала маленькие, затем вырастающие до массивных размеров. Дым и пламя снова сгущаются на его фигуре в виде чешуи огненно-оранжевого и дымно-черного цветов. Из его головы у висков, чуть выше ушей, закручиваются два рога. Его глаза полностью оранжевые, по краям вспыхивают искры пламени.

На секунду я всё ещё вижу человека, даже наполовину покрытого чешуей и облаченного в дым и пламя. Но затем он исчезает полностью, когда огонь выжигает остатки плоти. Со снопом искр и углей отрастают когти, чешуя покрывает всё тело, кости хрустят, и крик агонии раздирает воздух, когда огромная фигура дракона заполняет площадь.

Кажется, земля уходит из-под ног, и я протягиваю руку, чтобы ухватиться за Пию.

Это он… Тот дракон из того далекого дня. Тот, что напал на меня.

Ужас подступает к горлу, как желчь. Этот человек напал на мой город. Я думаю о телах и пламени. О разрушении.

Но затем медный дракон опускает свою массивную морду к нам и смотрит прямо на меня — прямо в меня.

Его глаза — не того пылающего оранжевого цвета, который я помню по событиям шестилетней давности. Его зрачки — не щелочки. Он смотрит на меня знакомыми ореховыми глазами.

— Лукан? — шепчу я.

Наклон подбородка. Это он. Это не пустые глаза драконов, нападающих на Вингуард. Это человек внутри, просто в другой форме. Это как тот проблеск Сайфы внутри её дракона, но более осязаемый и устойчивый.

Лукан говорил, что долго ничего не помнил после дня нападения. Что, если есть личность и есть зверь? Это единственное, в чем Крид оказался прав. Дракон запирает людей внутри, когда они трансформируются. Но что-то может вернуть их назад, что-то, чего я пока не понимаю.