— Это вон там, снаружи… — говорит Циндель, проводя нас мимо полки с инструментами к узкому окну, сквозь которое свистит ветер. Стена вокруг оконной рамы испещрена дырами от гвоздей. Брезент, который, полагаю, ещё недавно закрывал проём, скомкан на полу. — Видишь? — Она встаёт в стороне и указывает пальцем.

Я колеблюсь, но в итоге делаю шаг вперёд, держась рукой за оконную раму на случай, если она посмеет меня толкнуть. Снаружи тянется узкий карниз вдоль самого верха монастыря. Его ширина едва ли больше длины моей стопы. Справа, в том направлении, куда указала Циндель, висит муслиновый мешочек, перевязанный багряными лентами. Он раскачивается на ветру, подвешенный к одному из контрфорсов, подпирающих монастырь снаружи; при вращении на нём мелькает печать Милосердия. Отсюда он выглядит в точности как тот, что нашёл Лукан, хотя в темноте трудно быть уверенной. Мешок висит над площадкой пошире, но чтобы добраться туда, нужно пройти боком по одному из самых узких карнизов, что я когда-либо видела.

— Видишь, почему мы все побоялись лезть за ним? — шепчет Циндель мне на ухо. Она подошла ближе, пока я отвлеклась. Ближе, чем мне бы хотелось, и я едва подавляю желание оттолкнуть её. — Но мы все решили, что внутри должно быть что-то особенное. Иначе зачем бы им вешать его в столь недоступном месте?

— Справедливо, — признаю я. — Поэтому я вернусь за ним утром. — Вместе с Луканом и Сайфой.

— Утром? — Она звучит потрясённо. — Зачем ждать так долго?

— Посреди ночи лезть наружу небезопасно.

— Рыцари Милосердия процветают в ночи. — Она тонко улыбается.

— У Рыцарей Милосердия Стена для патрулирования гораздо шире, чем подошва их сапог.

— Ты — Возрожденная Валора, надежда Вингуарда. Неужели это тебя пугает?

Она снова пытается загнать меня в угол, но поблизости нет инквизиторов, и мне плевать, что Циндель на самом деле обо мне думает, так что это не сработает. К тому же, когда я смотрю на узкий карниз, всё моё тело напрягается, отвергая саму мысль. Но когда я перевожу взгляд на неё, в её глазах читается что-то почти… обнадёживающее. Будто она действительно хочет увидеть, как я это сделаю.

Затем, словно испытывая отвращение к самой себе, она качает головой и отступает. — Что ж, если наберёшься храбрости, не забудь, что ты должна мне половину — плату за находку. — Она указывает на меня, стоя уже в паре шагов от двери, собирая Микеля и другого парня, чьё имя я так и не удосужилась запомнить. — Я узнаю, если ты его достанешь.

Они выходят, и звук их шагов постепенно затихает. Я напрягаю слух, но больше ничего не слышу.

Я узнаю, если ты его достанешь. И инквизиторы узнают. Они видели, как я шла сюда за этим тайником. Доложат ли они викарию, и если да, обратит ли это его гнев на меня или, что хуже, на тех, кого я люблю?

Я смотрю на мешок.

Сайфе тяжело. Она никогда не признается, но она на пределе. Я знаю её достаточно хорошо, чтобы быть уверенной. Я кусаю губу. В мешке может оказаться что-то, что поможет ей прийти в себя. И всё же разумнее было бы вернуться в комнату и позвать Лукана и Сайфу.

Я оглядываюсь на дверной проём, и по шее пробегает холодок. Не сомневаюсь: нас видели, когда мы входили сюда, и, как сказала Циндель, это лишь вопрос времени, когда кто-то ещё обнаружит мешок. Если не тот инквизитор, что нас подслушал, то другой суппликант.

Чертыхаясь под нос, я вспоминаю дрожащие руки Сайфы и ступаю на карниз.

Ветер проносится вдоль отвесных стен монастыря, словно предостережение, хлестая меня волосами по лицу. Одной рукой всё ещё сжимая раму окна изнутри, я слегка высовываюсь, чтобы изучить путь. Карниз, возможно, чуть шире, чем мне показалось сначала, но всё же слишком узкий для комфорта. Однако под мешком есть нечто вроде площадки, образованной опорой контрфорса.

«Рыцарь Милосердия бы это сделал». Мысль впивается, как шип. Не будь трусихой. Выбери бесстрашие. Твоей подруге нужна помощь.

Решившись, я переставляю ноги к краю карниза. Я меняю хватку на окне, перенося руки наружу. Я прижимаюсь спиной к стене, налегая на неё, используя ноги, чтобы создать упор.

Тёмный город подо мной, кажется, уходит всё дальше и дальше — с каждым шагом чудится, будто монастырь вырастает на несколько этажей вверх. Я моргаю, напоминая себе, что всё это лишь в моей голове. Но отсюда, снаружи, кажется, что я уже не на четвёртом этаже, а на десятом. Я в облаках.

Ты справишься, Изола.

Кончики пальцев дрожат и ноют, пока я цепляюсь за выступы и щели в камне. Каждая выбоина, каждый выпирающий кирпич впивается мне в спину — я пытаюсь буквально слиться со зданием. Шаг. Ещё шаг. Мало-помалу…

Я не свожу глаз с мешка. Он почти в пределах досягаемости. Ещё пара шагов, и…

Я переставляю правую ногу на небольшую площадку под мешком и практически прыгаю остаток пути. Размахивая руками, я едва не теряю равновесие. Меня пошатывает, я пытаюсь выровняться; желудок делает тошнотворный кувырок, когда взгляд цепляется за землю далеко внизу. Я едва не лечу с карниза и в последнюю секунду успеваю проглотить крик, наконец обретая устойчивость.

Прижав одну ладонь к стене, я тяжело дышу, переводя дух. Затем начинаю развязывать шнурок, которым мешок прикреплён к вбитому в камень крюку. К счастью, узел не слишком тугой. Должно быть, инквизиторы решили, что добраться сюда и так достаточно сложно… незачем добавлять лишних трудностей.

Мешок оказывается тяжелее, чем я ожидала. И какой-то бугристый. Я надеялась на еду… но нутро подсказывает, что внутри не она. Слишком уж странные угловатые края и изогнутые формы проступают сквозь ткань.

Прижимая его к себе, я соскальзываю мешком вниз по телу, опуская его на площадку у ног. Пальцы дрожат от возбуждения, когда я распускаю завязки и широко раскрываю горловину.

— Свитки? — Я делаю глубокий вдох и хмурюсь, глядя в мешок. Это не имеет смысла. Если только… Я начинаю рыться внутри, просматривая заголовки, и сердце уходит в пятки. Самая базовая информация. — Какой прок от случайных свитков?

Пока моё замешательство растёт, из окна доносится издевательский хохот. Мои глаза встречаются с глазами Циндель. Она скалится. — Вот теперь я точно знаю, что ты не Возрождённая Валора. Наша спасительница никогда не была бы такой дурой.

Щёки мгновенно вспыхивают, я выпрямляюсь. Я была права. Это западня. Я ведь знала, и всё равно полезла.

Её лицо темнеет, становясь по-настоящему зловещим. — Моя мать мертва из-за твоего бездействия.

Крошечная площадка, где один неверный шаг означает смерть — не лучшее место для подобных дискуссий. Я оглядываюсь через плечо, затем снова смотрю на Циндель. Единственный путь внутрь лежит через окно, где стоит она. — Циндель…

— Она умерла из-за тебя! Я требую крови! Прямо сейчас! — визжит Циндель. Она движется так быстро, что всё превращается в смазанное пятно. Она едва не выпрыгивает из окна, швыряя в меня тяжелую шестерню артифактора.

Я едва успеваю уклониться, чудом удержав равновесие, пока тяжелый металлический диск летит вниз, к земле. Я тянусь за одним из свитков, готовя собственный «снаряд». Но там уже другой прихвостень, в руках у него что-то похожее на обломок ножки стула. Они оба были наготове — бьюсь об заклад, это они притащили сюда этот чертов мешок. Я снова уклоняюсь, сапоги скребут по камню, пока я пытаюсь поймать баланс.

Циндель возвращается к атаке, и на этот раз я не успеваю.

Я даже не вижу, что именно она бросает, но что-то тяжелое и тупое врезается мне в висок. Я спотыкаюсь. Мир расплывается. Я часто моргаю, пытаясь вернуть чёткость зрения. Вытягиваю руку, надеясь нащупать стену, но не нахожу её. Мир кренится, и мои пальцы хватают пустоту.

Дерьмо.

Я падаю.

Глава 52

Мир качается между туманной ночью и полной тьмой; желудок подкатывает к самому горлу, перекрывая крик.

Воющий ветер рвёт одежду и жалит глаза, вышибая слёзы, которые окончательно размывают всё вокруг. Я моргаю, но толку мало. Какая-то часть меня вопит: «Я сейчас умру!», но другая просто… падает. Это кажется неизбежным. Словно этот миг был украден у самой судьбы.

Я должна была умереть в тот день… Шальная мысль, преследовавшая меня шесть лет, становится одной из последних. Почему ты меня не убил?

Вопрос, на который я никогда не получу ответа. В памяти вспыхивают медные глаза дракона. Тепло его дыхания, омывающее меня, пока зверь просто смотрел. Будто ждал чего-то. Коготь. А затем — слепящий свет, изменивший мои глаза и весь ход моей жизни.

Моя смерть была украдена у того дракона — у самой судьбы — в тот день.

И я всегда знала, что рано или поздно судьба меня настигнет. Но я не готова умирать.

Эта мысль врывается в голову звоном разбитого стекла, и вдруг я резко замираю — тело с размаху во что-то врезается. Нет, не врезается… Я за что-то зацепилась; голова мотается и ударяется о камень, когда меня на полном лету настигает жестокая остановка. Мир кружится, боль взрывается в суставах. Ребра хрустят, меня выворачивает сухими позывами к рвоте, когда из легких полностью вышибает воздух. Смутно замечаю, что мою талию опоясывает какая-то петля — будто кто-то меня держит.

Я заставляю себя открыть глаза, но ничего не вижу. Веки с тем же успехом могли быть закрыты — настолько всё тёмное и мутное. Будто я упала в облако чёрного дыма. То, чем Циндель меня ударила, окончательно испортило мне зрение.

Словно тряпичную куклу, меня затаскивают в разбитое окно. Осколки стекла полосуют руки, но боль почти не находит отклика. Всё кажется онемевшим и далёким. Пол принимает меня, даря опору моему телу, и я всхлипываю от боли. Каждый удар сердца говорит о том, что оно больше не выдержит.

Смутно я слышу тяжелый гул ветра… нет, не ветра. Хрип. Рваное дыхание. Кто-то задыхается сильнее, чем я.

Две ладони на моих щеках.

— Изола?

Лукан.

— Изола, ты…? — рваный вдох, а затем: — Пожалуйста, вернись ко мне.

Я хочу. Правда, хочу. Хочу заставить себя выйти из этого состояния. Но связи между моим разумом и телом разорваны. Сердце продолжает трепетать и биться с натугой.

Спать…

— Проснись! — рычит он, крепко сжимая мои щеки. — Проснись! — В его голосе слышится глубокий резонанс, какого я никогда раньше не замечала. Что-то почти первобытное. Дикое. Оно взывает к самой моей душе.

Его руки на мне. Я чувствую, как он дёргает за шнуровку моего жилета. Пальцы касаются ключиц — тёплые, знакомые. Они ведут по моему шраму, его ладонь прижимается к сигилу, высеченному у меня на груди.

Сердцебиение замедляется, тепло возвращается в тело, и мне удаётся открыть глаза. Мир всё ещё немного плывёт, но теперь я вижу его, склонившегося надо мной. Лукан кажется лишь тенью на фоне мерцающего золота Эфира. Он использует свой исцеляющий сигил.

— Спасибо, — хриплю я.

Он опускает голову и издаёт содрогающийся вдох. Я смотрю на него в неверном свете единственного настенного бра.

На мгновение мне кажется, что он сейчас разрыдается. Но когда он снова смотрит на меня, его глаза почти светятся от ярости. — Как. Ты. Смела.

— Как я смела? — Я моргаю, зрение наконец проясняется. Что я сделала такого, что могло его так расстроить?

— О чём ты только думала, уходя с ними? — Большие пальцы Лукана поглаживают мои щеки; он полностью доминирует в пространстве надо мной. Из-за истощения и тяжести его присутствия мне было бы трудно отстраниться, даже если бы я захотела. Но я не хочу. — Ты же знала, что ничего хорошего она тебе не предложит.

— Ты… был там? — Ощущение чужого взгляда, не покидавшее меня всё то время, что я шла по монастырю с Циндель. Это был он? — Почему ты ничего не сказал?

— И рискнуть тем, что они сделают что-то похуже, почувствовав себя загнанными в угол?

— Хуже, чем столкнуть меня с карниза?

— Я не думал, что ты на самом деле полезешь наружу! — Его голос слегка повышается. — Если бы я не… — Он запускает пальцы в волосы, явно в отчаянии.

— Если бы ты не что? — допытываюсь я.

— Я собирался напасть на них, но всё произошло слишком быстро. Когда я услышал её торжествующий крик, я практически бросился вниз по лестнице, чтобы успеть поймать тебя из окна… — Его голос смягчается, он выпрямляется и отстраняется, глядя на россыпь разбитого стекла, которое сияет, как далекие звезды, в слабом свете.

Теперь, когда он больше не нависает надо мной, я тоже сажусь. Мы в каком-то учебном классе: три стола, по нескольку стульев у каждого. Окно выдрано с мясом, железная решётка выгнута наружу, стёкол нет совсем.

— Как ты это сделал? — шепчу я. На долю секунды он напрягается, и в воздухе внезапно разливается тревога. Что-то не так.

— Пока я бежал сюда, я соображал, что делать, — спокойно говорит он. — Я объединил наши сигилы. Использовал тот сигил брони, что нашла ты, и свой исцеляющий, чтобы создать ауру. Это защитило меня достаточно, чтобы выбить окно и поймать тебя, не слишком повредив собственное тело. И я как раз успел.

Звучит ли это объяснение логично? Объединение сигилов — это магия высшего порядка. Когда я пыталась проделать такое в ямах разделки, меня чуть не разорвало на части. Неужели Лукан на это способен?

Я касаюсь виска в том месте, куда пришёлся прямой удар Циндель. Пальцы становятся влажными, окрашиваясь в багряный. А может, это от того момента, когда моя голова мотнулась и ударилась о стену здания снаружи. Его рассказ кажется каким-то… неправильным. Но голова болит так сильно, что я не могу соображать здраво. «Утром всё станет понятнее», — говорю я себе.

Мои щеки вспыхивают, когда он отодвигается, и я начинаю зашнуровывать жилет. Дрожащие пальцы путаются в шнурках, мне никак не удаётся затянуть их туго.

— Позволь мне помочь, — тихо говорит Лукан, протягивая руки достаточно медленно, чтобы у меня было время возразить.

Я не возражаю.

Есть что-то завораживающее в том, как его пальцы осторожно, почти изящно, приводят мою одежду в порядок. Я почти забываю о боли. Глазами я обвожу его контур. Морщинки сосредоточенности у бровей. Сильную челюсть. Каждую прядь тёмно-русых волос.