Драконье пламя взрывается передо мной, его жара достаточно, чтобы плавить камень. Большинство бегущих погибают мгновенно. Но я слышу крики тех, кто выжил. Я чувствую их запах. Повсюду огонь и черный дым. Когти скрежещут по черепице, и я вижу взмах драконьего хвоста. Я бегу. Хаос толкает меня в узкий переулок — кажется, мама пошла именно туда. — Мама! Мама! — кричу я, заходясь кашлем от дыма до тошноты.

Столько криков. Я теряю ориентацию, и вскоре остается лишь один путь. Позади — огонь. Впереди — пылающие обломки. И единственная железная лестница, ведущая наверх. Наверху — смерть. Но и в огне — смерть. Может, там есть дверь на крышу или люк? Я выбираюсь на плоскую кровлю, среди мусора и тел — останков какой-то семьи, наслаждавшейся своим днем, — и пока ищу путь вниз, монстр приземляется. Прямо за мной. Металл стонет — лестница, по которой я бежала, обрывается вместе с камнем, треснувшим под весом зверя. Я в ловушке.

Сердце в самом горле. Ноги дрожат. Я шатаюсь и падаю, пытаясь отползти назад. Тела вокруг меня, обугленные, едва узнаваемые, теперь кажутся моим будущим. Здание кряхтит под тяжестью твари. «Как ты хочешь умереть?» — будто спрашивает его расплавленный взгляд. Рухнет ли здание, сожжет ли меня пламя или меня съедят заживо — я не выживу.

Дракон наклоняется и выдыхает; пыль и дым немного рассеиваются, и я вижу его морду в деталях. Медная чешуя с золотыми вкраплениями, ставшая ржаво-черной вокруг сияющих глаз. Клубы густого дыма валят из ноздрей. Зубы размером с мою руку торчат из десен. Он тянет ко мне когтистую лапу. Я зажмуриваюсь и готовлюсь к тому, что будет дальше. Жду, что он схватит меня. Наклонится и сожрет одним мощным укусом с тошнотворным хрустом. Но он этого не делает. Вместо этого коготь распахивает мне грудь. Боль такая резкая, что я уверена: он пробил грудину. Я кричу. А затем… свет.

***

— Больно? — голос Лукана вырывает меня из мыслей. Он стоит передо мной у кровати. Я была так отвлечена, что даже не заметила, как он подошел.

Убрав руку от грудины, я перевожу внимание на него, загоняя воспоминания в самые дальние уголки разума. — Нет, не больно. Иногда кажется, будто вокруг сердца натянута проволока — словно оно не может биться в полную силу. Шрам зудит, и от этого по коже будто бегают крошечные невидимые насекомые. Или всё тело кажется слишком зажатым. Всё это неприятно, но не больно. И, к счастью, нападает наплывами.

Я чувствую жар, исходящий от его тела, и отодвигаюсь вглубь кровати. Он, должно быть, принимает это за приглашение, потому что присаживается на край; матрас прогибается под его весом. Я изо всех сил стараюсь не прильнуть к нему.

— Можно посмотреть?

Хотя обычно я ненавижу показывать шрам, с Луканом всё кажется… иначе. Вопрос не вызывает мгновенного раздражения. Более того, я понимаю, что не против. Этот шрам — мой, но часть его принадлежит и ему: он был частью того дня, пусть я об этом и не знала. Мои руки тянутся к шнуровке жилета, ослабляя её. Я приспускаю ворот, но он всё еще целомудренно скрывает мое нижнее белье. И всё же я сейчас менее застегнута, чем когда-либо за долгие годы перед кем-то другим, и не могу удержаться от глубокого вдоха.

Взгляд Лукана опускается на мою грудь, и жар приливает к шее. Он не смотрит на меня с вожделением. Я знаю. Несмотря на это, его внимание ощущается иначе, чем взгляды всех тех, кто когда-либо созерцал метку, сделавшую меня Возрожденной Валорой. Шрам представляет собой разветвленную сеть истерзанной кожи, сплавленной белёсыми, узловатыми рубцами. Самая плотная его часть — между грудей, в центре грудной клетки. Но он расходится почти до самых ключиц.

Он поднимает руку. Я не останавливаю его. Лукан легко касается кончиками пальцев линий у моей ключицы. Я резко вдыхаю — через меня проходит разряд. Он вздрагивает, убирая руку.

— Я сделал больно? — Мне хочется схватить его за пальцы и вернуть их на место.

— Нет. Я просто… Шрамы ощущаются странно. — Это правда. И это ложь.

Кожа вокруг шрама испещрена онемевшими участками — местами я не чувствую вообще ничего или чувствую притупленно. В других местах ткани срослись правильно. Из-за этого прикосновение то исчезает, то появляется вновь, создавая дискомфорт. Но это его прикосновение. Оно что-то со мной делает. Разгоняет кровь под кожей. Я хочу, чтобы он касался… и не переставал. Чтобы провел рукой по шраму и под рубашку. Это желание, которого я никогда раньше не испытывала, и оно столь же упоительно, сколь и пугающе.

— Можешь продолжать, — выдавливаю я, мечтая сказать гораздо больше. Может, это голод довел меня до бреда. А может — то, как безнадежно с каждым днем становится в этом месте.

Пальцы Лукана скользят по моей груди, прямо над ложбинкой, ладонь накрывает кожу. Его прикосновение такое обжигающе горячее, что легкие ноют с каждым коротким, натужным вдохом. — Ты когда-нибудь понимала, что это был за свет? — спрашивает он, не сводя глаз со своей руки. Трудно формулировать ответы, когда он так касается меня.

— Нет. Не понимала.

— Свет был первым, что я увидел, когда пришел в себя. Я хорошо его помню, — тихо говорит Лукан, поднимая на меня взгляд. По спине бежит дрожь. Он всё еще не убрал руку.

— Я тоже, — шепчу я.

— Ты правда не знаешь, откуда он взялся? Не лгала викарию?

— Я… — я хмурюсь, события того дня стоят перед глазами яснее, чем за все последние годы. — Дракон потянулся ко мне, его коготь полоснул по груди, а потом… свет. — Мне потом сказали, что свет испепелил тварь, и та просто исчезла. Проявление Эфиросвета, не похожее ни на что виденное прежде — подвиг, который сочли достойным легендарного Валора. — Когда я пришла в себя, я была в Главной часовне Милосердия, где обновители под присмотром викария Дариуса латали меня по частям.

Он кивает и снова переводит взгляд на мой шрам. — Мое сознание то возвращалось, то гасло, но меня забрали вместе с тобой. Сначала вытащили тебя, а потом заметили меня. — Пальцы Лукана нажимают чуть сильнее, будто он пытается нащупать что-то внутри меня. — Мне сказали, я жив только благодаря тебе.

— Сомневаюсь.

— А я — нет.

На этот раз мне точно не кажется: мы оба слегка подаемся друг к другу. Мне хочется расспросить его обо всём, что он помнит, о том, что происходило, пока я была в беспамятстве, но вряд ли он был в палате, когда обновители штопали мою грудь.

— Нравится тебе это или нет, Изола, но ты особенная, — шепчет Лукан.

Мама тоже говорила, что я особенная. Не проклятая, а особенная. Нападение дракона, вспышка огня в ямах разделки, мои глаза… Слишком много фактов, чтобы их игнорировать. Может, я и не Возрожденная Валора, но, возможно, во мне и правда есть сила, способная спасти этот мир.

Я только открываю рот, чтобы ответить, как в дверь стучат. — Это я, — раздается голос Сайфы с той стороны.

Мы оба вскакиваем, и я поспешно затягиваю шнуровку на жилете, пока Лукан открывает дверь.

Сайфа проскальзывает внутрь, огибает меня и со стоном валится на свою кровать, хватаясь за живот. Не думаю, что она сама замечает этот жест. Мы все смертельно измотаны голодом. — Всё тихо. Никого не видела — даже инквизиторов, уже минут пятнадцать ни души. Если собираетесь идти, идите сейчас.

Я смотрю на Лукана. Он кивает.

— Идем, — говорю я, и мы вместе выскальзываем наружу.

В груди всё сжимается, пока мы идем по безмолвному коридору, и я не знаю, что пугает меня больше: то, что я не могу перестать думать о тепле ладони Лукана на моей груди, или то, что случится, если мы не найдем еду до начала следующего испытания.

Глава 39

— Сюда. — Я веду нас вниз по ступеням жилого корпуса, в центральный атриум и прямиком к той лестнице, где я заметила пятнышко красной краски.

Щит черного дракона. Спускаясь всё ниже, я высматриваю хоть что-то, намекающее на этот символ. Лукан идет следом; я доверяю ему следить, не увязался ли за нами кто из суппликантов или инквизиторов. Подозреваю, что мы охотимся за местом, где нам быть не положено.

Лестница заканчивается в помещении, уставленном по обе стороны огромными деревянными бутами — их диаметр в два моих роста. В первый день я проигнорировала эту комнату после беглого осмотра: она казалась пережитком ушедшей эпохи. Алкоголь — это запредельная роскошь. Он не нужен для выживания, поэтому ресурсов на него почти не выделяют. Большая часть производства частная и оплачивается сверхбогачами. За целый год не наберется столько вина, чтобы заполнить хотя бы один такой чан. Может, давным-давно, когда вокруг Верхнего города было больше плодородных земель, всё было иначе, но не сейчас.

Так почему они всё еще здесь? Это должно что-то значить.

— Что мы ищем? — спрашивает Лукан, понижая голос.

— Черного дракона и щит. — Я иду вдоль рядов массивных бочек, изучая клейма на торцах. Ничего даже отдаленно похожего на дракона или щит. Везде лишь печати виноградников и виноделов, давно канувших в лету.

Он следует за мной, тоже сканируя буты. — Я не вижу ни того, ни другого.

— Может, мы не в том месте?

— Я… — Я осекаюсь, заметив маленькую этикетку, которую проглядела. Название почти полностью облупилось: «Вина «Щит»». Имя выписано изящным, текучим шрифтом на поле из черно-белых цветов.

Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть.

— «Вина «Щит»», — читает Лукан вслух, подходя ко мне. — Но черного дракона здесь нет.

— Это не очевидно, — соглашаюсь я, и мои губы кривятся в улыбке. Каллон знал, что я найду. Знал, потому что помнит, как многому меня научила мама в вопросах земли и растений. — «Черных» драконов не бывает. Медные, зеленые, пурпурные, желтые, серебряные — но не черные.

— Здесь вообще нет никаких драконов. — Лукан щурится, пытаясь понять, откуда во мне такая уверенность.

— Нет. Но есть вот это. — Я прижимаю палец к одному из нарисованных цветков: это «дыхание дракона», выписанное черными чернилами. — Черный дракон… Щит.

— Кажется притянутым за уши.

— Если только у тебя нет идеи получше? — Я стучу по дереву. Пустотело, как я и подозревала. Начинаю искать проем или стык где-нибудь на боках бута, вспоминая потайную дверь в подвале.

Лукан прикрывает меня, пока я ищу; его взгляд прикован к лестнице. — Может…

— Ага! — Я нахожу то, что искала: вертикальный разрез между изогнутыми досками, невидимый спереди. Слева от него еще один. Между двумя бутами едва можно протиснуться, так что я предполагаю, что дверь открывается внутрь. Я не ошибаюсь. Меня накрывает тот же азарт, что и каждый раз, когда мне удавалось найти новую дверь на Стене. Пьянящий всплеск надежды.

Глаза Лукана расширяются. Он втискивается рядом со мной. — Входим?

— Я зашла слишком далеко, чтобы отступать.

— А еще называешь себя трусихой. — Его дыхание, горячее на моей шее, заставляет мурашек пробежать по спине. На секунду мне нестерпимо хочется прислониться к нему. Эгоистично сдаться той безопасности, которую он, сам того не зная, предлагает. Ни голода, ни Трибунала, ни драконов — только его теплые руки, добрые глаза и успокаивающие слова.

— Изола? — тон Лукана меняется на обеспокоенный.

— Прости, — бормочу я, опускаю голову и переступаю порог потайной двери, всё еще слишком остро чувствуя его присутствие за спиной.

Внутри бута достаточно места, чтобы с комфортом поместились трое. Задней стенки нет — вместо неё бочка вплотную прилегает к стене с прорубленным в камне проемом. Способность инквизиторов создавать для себя тайные проходы продолжает меня впечатлять.

Сквозь щель пробивается свет. Мы переглядываемся и медленно пробираемся вперед, прижимаясь к каменным выступам по бокам проема, втискиваясь спинами в изгиб бочки. Стараемся казаться как можно меньше, заглядывая в ярко освещенную комнату впереди.

Это отлично обставленная кухня. Кастрюли и сковородки висят на крюках над остывшими плитами. Здесь безупречно чисто и совершенно пусто. Неудивительно, ведь кухней не пользуются уже несколько дней. При мысли об этом мой желудок урчит и горит.

Я привлекаю внимание Лукана и указываю в дальний угол, беззвучно произнося одними губами: «Вон там».

Он наклоняется чуть сильнее, прослеживая направление моего пальца — дверь, которая очень похожа на вход в кладовую. Он возвращается в укрытие, ловя мой взгляд. Мы обмениваемся безмолвным сигналом, который раньше у меня был только с Сайфой. Без единого звука мы оба понимаем, что будем делать.

Синхронно кивнув, мы срываемся с места, пригибаясь к полу и перебегая пустую кухню. Лукан оказывается быстрее и открывает дверь. К счастью, не заперто. Точно две крысы, мы шмыгаем внутрь.

Аромат еды бьет по чувствам сильнее, чем удары молотов куратов на тренировках викария за месяцы до Трибунала. Я в благоговении пялюсь на забитые полки. Живот снова урчит, в уголке рта скапливается слюна.

Здесь плотные лепешки ячменного хлеба, солонина, вяленые фрукты и грибы, круги твердого сыра, даже свежая капуста кейл и корнеплоды… Здесь есть всё и даже больше. Еда, которой мы не видели даже в самом начале, будучи суппликантами.

Так много всего — и мы даже не можем взять что-то с собой, чтобы поделиться с остальными, чьи желудки скручиваются в такие же болезненные узлы, как и мой. Мы просто не унесем столько. А даже если бы и смогли, это риск: другие суппликанты решат, что мы «крысятничали», в чем нас и обвинил Бендж, и набросятся на нас. Или, что еще хуже, инквизиторы узнают, что мы нашли их тайный ход на кухню. И кто знает, что они тогда с нами сделают.

И всё же я не могу сдержать яростный взгляд, направленный на инквизиторов, которых здесь даже нет. Как они смеют так с нами поступать. Ярость, такая же жаркая, как та, что викарий заставил меня почувствовать на полу допросной, вспыхивает во мне. Мне так осточертело чувствовать себя беспомощной, раздавленной властью людей, которых я даже не уважаю.

Лукан хватает меня за руку и, наклонившись, шепчет на ухо: — Мы можем взять лишь понемногу каждого продукта, чтобы они не заметили пропажи. Но ешь сколько влезет, пока набираешь. — Он продолжает читать мои мысли.