Лиз

Я прекрасно понимала, где нахожусь: сидела на высоком табурете в тусклом углу бара «Макси». Заранее отодвинула липкий от пива стол, чтобы освободить место для выступления перед скромной аудиторией – одиннадцать человек, включая бармена. Но песня, которую я только что исполнила, была новой, я корпела над ней несколько месяцев, и получилась настоящая конфетка; даже будь я хедлайнером аншлагового шоу в «Голливудской чаше», результат вряд ли был бы более волшебным. Моя гитара затихла на последней ноте, и я словила полнейший кайф, как бывает, когда знаешь: все было сделано идеально.

Слушатели зааплодировали.

– Спасибо. Очень приятно, – сказала я, и это была чистая правда. Я сделала паузу, абсолютно собой довольная. Господи, ведь такие мгновения – большая редкость. Весь мой цинизм словно растаял. Я тепло улыбнулась аудитории.

– Я написала эту песню, когда…

– Эй! Послушай! – выкрикнул кто-то от стойки. Женщина с жидкими патлами – она распахнула дверь и ввалилась внутрь, когда я допевала предыдущую песню. Тогда я не стала обращать на нее внимания. Но сейчас она завизжала на восемьдесят децибелов, это чересчур для этого крошечного заведения – в «Макси» от одного посетителя до другого не больше пяти шагов, – так еще и замахала рукой. Я вздохнула. Подняла подбородок, как бы в знак приветствия.

– Хочу заказать песню! – выдавила из себя она.

Я окинула ее ровным взглядом, который приберегаю для пьяниц и хулиганов.

– Может, чуть позже, – сказала я. – Сейчас я играю свою музыку и…

– Тоже мне Бон Джови! – проскрипела она и огляделась вокруг, рассчитывая на смех, будто была главной фигурой на этой скромной вечеринке. Ухмылка обнаружила отсутствие двух зубов.

– Извините, – сказала я. – Не получится. Но, надеюсь, вам понравится следующая песня.

– Погоди, погоди! – закричала она. – Спой… как она называется?

– Итак…

– «Детка, мы победили!» Вспомнила! Давай, спой ее!

Я закатила глаза чуть не до затылка. Эта дешевая поп-кантри-баллада в последнее время звучала изо всех утюгов. Мелодия пошлая, как прогорклый плавленый сырок, рифмы типа «любовь-вновь», гитара вибрирует, якобы будя в душе сентиментальные струны. Сплошные клише, искренности ни на грош, так еще и восклицательный знак в названии – фу!

– Итак, – повторила я, стиснув зубы. Хотелось огрызнуться, но в баре были и дружелюбные лица. – Это тоже новая песня. Называется «Два путешествия». Надеюсь, вам понравится.

Мисс Патлатая что-то пробурчала, и я уже собралась взять первый аккорд, как она открыла рот. Но вместо оскорблений оттуда выплеснулась кварта алкоголя вместе с разогретым ужином из супермаркета. Она снова рыгнула, и вторая обильная порция рвоты выплеснулась на пол. Запах мгновенно разнесся по всему залу.

– Блин! – рявкнул бармен Крейг. – На этом все! Закрываемся!

Моя скудная публика поднялась с мест и разбежалась, а за ними и мисс Патлатая, вытирая губы барной салфеткой, в которую кто-то уже чихнул. Когда дверь закрылась, остались только мы с Крейгом.

Отвратный запах – и тишина.

Наконец, я сказала:

– Ну, что ж. В остальном вроде бы я отработала неплохо.

Крейг не ответил. Только посмотрел вниз, словно размышляя, не оставить ли блевотину на полу и убрать ее завтра. Судя по запаху, обычно стоявшему в заведении, он предпочитал не спешить.

– Да, Лиз, вполне, – согласился он и полез в карман. Протянул мне две двадцатки. – Но, понимаешь, народ на тебя не идет.

– Завтра будет лучше, – заверила я.

– Я как раз хотел сказать. Давай сделаем перерывчик, ладно?

* * *

По дороге домой я открыла окна и кляла все на свете. Из-за таких кретинок, как мисс Патлатая, мне не везет, особенно в последнее время. Но я знала: сказать, что все перевернулось за один вечер, будет неправдой. Я шла к этому двенадцать лет.

В восемнадцать передо мной встал выбор: пойти в колледж или попытать счастья в музыкальном бизнесе. «Верь в себя!» – утверждал каждый слащавый мотивчик. И я переехала в Филадельфию, стала играть для угрюмых алкашей в тоскливых барах, а потом возвращалась домой в промозглую подвальную комнату и смотрела, как по потрескавшемуся и влажному потолку ползают чешуйницы.

В двадцать два года подруга за выпивкой предложила мне работу в ее технологическом стартапе. Соглашусь – времени на музыку не будет. «Будь верен себе!» – уверяли голливудские фильмы. Я отказалась от этого предложения и за свой счет отправилась в двухмесячное турне по Югу и Среднему Западу в надежде, что меня заметят. Но меня ждали только мизерные аудитории в третьесортных забегаловках, и в Филадельфию я вернулась совершенно измочаленной. Год спустя я прочитала в газете, что та самая технологическая компания раздала опционы на акции всем своим сотрудникам и превратила их в миллионеров, включая уборщика.

В двадцать семь лет я приплелась в родной Локсбург, штат Пенсильвания, практически без гроша в кармане, и узнала, что старая карга, которая подкатывалась к моему овдовевшему отцу, склонила его к женитьбе и, едва у него появились признаки болезни Паркинсона, не долго думая отправила его в дом престарелых в Хиллвью. Вскоре она прибрала к рукам все, что когда-то было его и моим. «Никогда не сдавайся!» – писали жизнерадостные романисты, и я не позволила себе долго грустить. Я продолжала идти навстречу мечте и играла почти на всех сценах в радиусе двадцати пяти миль, часто бесплатно, а если учесть бензин и мое время, это значит, что я еще приплачивала за то, чтобы петь для зажравшихся болванов, ливших пиво на пол и оравших посреди песни, которую я целый год сочиняла, впевала и вкладывала в нее всю душу. В промежутках между выступлениями и работой я рассылала свои демозаписи и писала продюсерам, но – в тех редких случаях, когда кто-то до меня снисходил, – они отвечали: «Спасибо, но нет, желаем удачи».

Я вспоминала обо всем этом, пока ехала к обшитому вагонкой домику, который сняла после возвращения в Локсбург: двухкомнатная развалюха на городских задворках. Добравшись до места, посидела в машине на подъездной дорожке перед домом. Разочарований и так хватало, а тут еще облом у «Макси»; значит, дохода никакого, а ведь я по уши в долгах. В прошлом году сломался мой видавший виды пятнадцатилетний «шевроле», и я оказалась перед выбором: заплатить 1900 долларов за восстановление трансмиссии или неизвестно сколько тысяч за новую машину. Я потратила бо́льшую часть сбережений на ремонт, но зимой треснула головка блока цилиндров. После безумных затрат на трансмиссию выбрасывать машину на свалку казалось глупо, и я вбухала в нее еще тысячу.

Когда я запарковалась, «шевроле» вздрогнул, предупреждая меня: очередная плановая поломка не за горами.

* * *

Долго ждать не пришлось.

Утром я проснулась с намерением навестить отца. Заперла входную дверь, вставила ключ в замок зажигания – раздалось жужжание, но двигатель не завелся.

– Бензонасос накрылся, – констатировал, заехав днем, Люк, который называет меня своей девушкой. – Ты ничего не замечала, Лиз? Даже не…

– Давай обойдемся без нравоучений, Люк.

– Это как минимум девятьсот баксов.

В его голосе звучало уныние, возможно, он жалел себя. У Люка не было своей машины, и поломка лишала его возможности в последнюю минуту упросить меня подбросить его на работу – ну пожалуйста, Лиз, – он часто молил меня об этом, чтобы не уволили за очередное опоздание.

– У меня нет таких денег, – простонала я.

– У меня тоже, – сказал он. – Но я знаю кое-кого, кто может тебе подсобить.

Час спустя Люк одолжил пикап и на цепи отбуксировал мою машину к дому в пяти милях от Локсбурга. Дом, не крашенный лет сорок, стоял в конце грунтовой дороги длиной ярдов сто. Оттуда вышел человек-гора с длинной бородой и без двух пальцев на одной руке и остановился, не говоря ни слова. На шее вытатуировано «Кап» заглавными буквами высотой дюйма в четыре, будто он боялся, что кто-то не разглядит.

– Привет, Кап! – сказал Люк. – Вот тачка.

В этих словах прозвучал нервный трепет, какого я раньше у Люка не слышала. От этого мне тоже стало как-то не по себе. В июньскую жару на Капе были джинсы, кожаные рабочие ботинки и темная футболка, от которой даже за двадцать шагов несло кислым потом. Только бы не приближался.

Люк отстегнул буксировочную цепь и открыл капот моего «шевроле».

Кап не потрудился заглянуть внутрь. Просто после паузы сказал:

– Приходи завтра.

– Будет сделано, чувак! – ответил Люк с напускным энтузиазмом, и мы уехали на взятом напрокат пикапе. Обратно Люк ехал гораздо быстрее, чем туда.

* * *

На следующий день Люк снова одолжил пикап, и мы вернулись к Капу. Мужик вышел из дома в той же одежде и с тем же злобным выражением лица. Люк вздрогнул, как и в прошлый раз, в голосе его звучало фальшивое дружелюбие, очевидное всем троим и неприятное по крайней мере одному из нас – мне.

– Привет, привет! Все в порядке, Кап? – спросил Люк.

Последовала долгая пауза:

– Я же сказал, что все будет сделано, так?

– Да, круто! Ты всегда говорил, что ты – человек слова!

– Семь пятьдесят.

– Ты вроде говорил шестьсот?

– Бензопровод тоже сгнил. Бензин мне весь гараж залил. Скажи спасибо, что не беру с тебя за уборку.

– Ой, Кап, извини.

– Короче, я заменил бензопровод. Даже еще для тебя сэкономил, у меня старый нашелся, новый покупать не пришлось. Так что семь пятьдесят.

– Да. Ясно. Но ты сказал, что сейчас можно заплатить только часть, а остальное потом, так?

– Сколько у тебя есть?

На моем счету и так уже висел долг, кредит на единственной карте был превышен. От концертов в «Макси» осталось 40 долларов. Я перерыла весь дом, ища, что бы продать, и единственной стоящей вещью, кроме гитары, оказался коллекционный пятак 1913 года – первая редкая монета, которую купила на свои деньги еще в детстве, когда мы вместе с отцом увлеклись нумизматикой. Все остальное досталось его новой жене, но эту я оставила себе – на удачу. Особой удачи она не принесла, но всегда напоминала о славных временах: я с отцом в его крошечном домашнем кабинете разглядываю монеты, которые он так любил собирать. Продавать монету было очень жалко. Эд, хозяин магазина нумизматики, в те годы часто менялся с отцом монетами и сжалился надо мной. Он купил пятак за 150 долларов – именно столько он и стоил – и пошел мне навстречу, обещал подержать у себя месяц, если я захочу его выкупить. Шансов на это было мало.

– У нас сто девяносто, – сообщил Люк Капу.

Молчание.

– Ну, давай, просить тебя, что ли? – сказал Кап.

Люк шагнул вперед и протянул ему купюры. Я опасалась, что мужик схватит Люка за руку. Люк, должно быть, подумал о том же, потому что быстро отступил назад. Кивнув в сторону моей машины, он спросил:

– Ключи там?

Кап медленно пересчитал деньги, а вопрос Люка так и завис в воздухе. Люк стоял со смущенным видом, но переспросить не решился.

Через минуту Кап произнес:

– Когда я получу остальное?

– Примерно через пару недель. Идет?

– Ты сказал – неделя.

– Разве? Мы же сговаривались на две недели? Когда говорили об этом.

– Неделя, – сказал Кап. – И чтобы я тебя не искал.

Потом недобрым взглядом он окинул меня.

– И тебя тоже.

* * *

Отъехав от дома Капа, я почувствовала, как машина несколько раз вздрогнула. Наверное, это временно: не хватало только возвращаться и жаловаться на ремонт этому злобному уроду. Я остановилась у заправки, залить бензин на 4,27 доллара, выгребла мелочь из банки на кухне. Люк завел пикап на стоянку.

– Где возьмешь пятьсот сорок долларов? – спросил он.

– В смысле?

– Долг Капу. Семьсот пятьдесят минус сто девяносто.

Учить его арифметике я не стала, и так много сил потратила.

– Честно говоря, без понятия.

– Лиз, деньги надо найти. Чем быстрее, тем лучше. Сказать, откуда я знаю Капа?

– Откуда?

– Из тюрьмы Кэрролл-Вэлли. Он там был фактически за главного. За ним много чего числится.

– Например?

– Поверь мне, это тебе знать ни к чему.

– А что за имя такое – Кап?

– Ни у кого не хватало смелости его об этом спросить. Уж точно не у меня. В любом случае тебе не про его имя надо думать, а про деньги. Ему надо их отдать, когда он сказал, и сюсюкаться он не будет.

– Ясно, – сказала я и выехала с парковки, подальше от Люка, потому что на его лице застыло выражение «Ты совсем тупая?». Последнее время он одаривал меня таким взглядом довольно часто. Этот мистер Эйнштейн, доучившийся только до восьмого класса, за два года отсидки даже не воспользовался возможностью сдать экзамены на аттестат о среднем образовании.

Я ехала к дому, стараясь что-то придумать. Мне это почти удалось, но тут из радио снова понеслась «Детка, мы победили!». Когда певица пропела «Иди за мечтой!», я взорвалась.

– Вот я за ней и иду! – Я шлепнула ладонью по рулю. – И куда я пришла? Скажи мне, коза!

Я могла бы много чего еще добавить, но только бормотала про себя, как обычно, когда слышу фразы вроде «Лови момент!», «Пробуй новое!», «Не бойся рискнуть!». Эти клише слетают с языка легко и просто, но как насчет провалов, ошибок и прочих обломов, которые подстерегают огромное, подавляющее большинство тех, кто жаждет успеха? Кому охота воспевать неудачников? «Детка, мы победили!»? Да много ли их, этих победителей? Единицы.

Мои разглагольствования закончились, когда я поняла: есть только один способ добыть деньги на ремонт машины, а также на оплату квартиры за следующий месяц. От этого осознания по моей щеке покатилась слеза.

Коллекционный пятак, который я продала, был второй по значимости вещью среди моих сокровищ. Первая – моя гитара. Я разговаривала с ней, вместе с ней сочиняла песни, заботилась о ней, как о любимом ребенке. Много лет мне говорили, что тенор-гитара – это не модно. «Откажись от этого звука» – вот самый частый комментарий, который я слышу от других музыкантов, хотя не далеко от него и другой: «Настоящие кантри-певцы не выходят из Пенсильвании». Неважно, что мой стиль – это альт-кантри, не столько кантри, сколько альт. «Ты косишь под Нико Кейс^[2]» – это третья уничижительная ремарка в списке полезных советов. Но моя гитара и я противостоим всем этим придурочным знатокам – со всей решимостью.

И теперь мне придется ее заложить.

Другого выхода нет. Я уже получила и истратила аванс за три недели секретарской работы в локсбургской школе, а продавать больше нечего.

Это осознание совершенно выбило меня из колеи, я сидела в машине перед домом, слушая последние аккорды поганой песенки, и убеждала себя – залог будет временным. Но зачем себе врать: на то, чтобы скопить деньги и выкупить гитару, уйдут месяцы, а к тому времени ломбард, скорее всего, ее продаст, и моя мечта окончательно превратится в прах. Да и жила ли она по-настоящему?

Я попыталась разжечь в себе праведный гнев и залить желчью музыкальный мир. Да пошли они все. К черту эти дерьмовые бары и их менеджеров, которые норовят ухватить тебя за задницу, их жалкие гонорары и высокие цены на разбавленные напитки. К черту звукозаписывающие компании с их козлами из Лиги плюща – этих не волнует ничего, кроме очередной клевой цыпочки с максимальным декольте и минимальным талантом. К херам других музыкантов, которые выбились благодаря корпоративным связям, кретинским сказкам и дорогим урокам, оплаченным папиными денежками. С одним таким малым я познакомилась в Филадельфии, где он, закончив Йельский университет, играл фолк-рок под своим настоящим именем, Лиам Пенски. Теперь он заделался Робби Рэнглом, сменил изящный язык частного колледжа из Новой Англии на техасский акцент, выпустил под этим псевдонимом два хита, один из них – про старую бурую кобылу, на которой он, ясное дело, никогда не выезжал за пределы своей комнаты на кампусе в Нью-Хейвене или своей квартиры в Филадельфии. Пошли они все, вместе с громогласными зрителями, которым лень даже похлопать в ладоши, а ты выставляешь напоказ свое сердце и душу на сцене размером с почтовую марку, а какая-то дешевка машет рукой и кричит: «Сюда! Синди! Сюда!» – это ее бухая подружка заваливается в бар прямо среди твоего выступления, которое ты еще должна вымаливать. А потом добираешься до койки в четыре утра, еле живая после концерта.

Я хлопнула дверкой машины, вошла в дом и достала гитару, подобрала чехол, не глядя на него – как это унизительно, как стыдно! Потом вышла к машине, положила гитару на заднее сиденье, вернулась в дом, чтобы смыть слезы с лица. Если не буду выглядеть такой несчастной, может быть, дадут за гитару цену получше.

Думая об этом, я вдруг снова осознала: господи, ведь я собираюсь заложить мою прекрасную гитару. Кажется, это уже самое дно. Из глаза выкатилась еще одна слеза.

Зазвонил телефон. Неизвестный номер – наверное, какой-то рекламщик, в эти дни только они и звонят, если не считать Люка: он обычно извиняется за то, что, наклюкавшись, сморозил какую-то грубость, или просит разрешения приехать со стиркой, поскольку у меня он свои шмотки постирает бесплатно. Я вытерла глаза.

– Алло.

– Привет. Это Лиз?

– Да.

– Привет, Лиз. Это Белль Чепмен.

Что за ерунда, не может такого быть. У меня тридцать три несчастья, я вся в соплях, глаза на мокром месте. Я шмыгнула носом и отвела волосы от уха, чтобы лучше слышать.

– Простите. Как, вы сказали, вас зовут?

– Белль Чепмен. Как поживаете?

Я быстро отвела трубку, посмотреть код города: 615. Нэшвилл^[3]. Я снова приложила телефон к уху.

– Я… ну, как сказать… вообще-то… хорошо. Ну да. Хорошо. То есть даже здорово. Да. Нет. Все отлично.

Я машинально улыбнулась, как-то читала в статье по психологии, что собеседник может услышать положительные вибрации в твоем голосе. Я взглянула в зеркало. Ну и вид! Улыбка как оскал сбитого на дороге енота.

Белль Чепмен сказала:

– Вы присылали мне ваши треки. Десять. Примерно полгода назад? Извините, что долго не выходила на связь.

– Ну, это… не страшно. Ничего страшного.

– У меня были гастроли в Европе, потом пришлось заехать в Лос-Анджелес, обычная суета. Но когда вернулась домой, я ваш материал прослушала… Круто.

– Круто, – повторила я, потому что своих слов не было и со мной говорила сама Белль Чепмен, продюсер трех альбомов, которые в последние два года занимали в чарте верхнюю строчку. И если она говорит «круто», что еще ты можешь сказать в ответ? Круто.

– Треки просто супер, – продолжала Белль Чепмен. – На выходных я раз пять прослушала.

Какой тут сбитый енот! Мой рот раскрылся, как у выброшенного на берег, хватающего воздух карпа.

На линии воцарилась тишина, кто-то должен был что-то сказать, и этим кем-то была я. Но у меня в глотке не осталось ничего, кроме воздуха, да и того не хватало. Мне позвонила продюсер хитов Белль Чепмен. Продюсер хитов Белль Чепмен терпеливо ждала, что я скажу. Наконец, продюсер хитов Белль Чепмен сжалилась над моей несчастной душой и заговорила первой:

– Можете уделить мне минутку?

В этот миг я поняла две вещи, превосходящие по важности всё, что усвоила за тридцать лет земного существования: во-первых, продюсер хитов Белль Чепмен хочет со мной поговорить, наверняка о моих песнях, которые за выходные прослушала раз пять и сказала – цитирую – «круто»; во-вторых, это может стать началом грандиозных перемен в моей жизни. И я велела себе: будешь отвечать ей, Лиз, скажи что-то необычное – только не переусердствуй, – потому что этот ответ вы обе запомните, а дальше речь пойдет о церемонии вручения «Грэмми», о контрактах с известными студиями звукозаписи, о попадании в «Зал славы». Не хочу на тебя давить, Лиз, но из твоего рта сейчас должно вылететь что-то оригинальное, толковое и обязательно убойное.

– Так что, Лиз? – спросила продюсер хитов Белль Чепмен. – Есть у вас минутка?

Лови момент, закричала я в голове, не упусти свой шанс! Вперед!

И выдохнула в телефон остроумнейшую фразу:

– Хмм… ага.