В стихотворении Генри Лоусона, строки из которого Войнович взял эпиграфом к своей повести «Хочу быть честным», а мог бы, как он признался однажды, взять эпиграфом ко всей своей жизни, очень ясно сказано, кем мог бы стать, но так и не стал его лирический герой:

Вот, оказывается, ради чего «всю жизнь он лез из кожи»: чтобы не стать сытым, преуспевающим, благополучным. Применительно к меркам и понятиям западной жизни — преуспевающим дельцом, имеющим солидный счет в банке, применительно к меркам и представлениям жизни советской — партийным функционером, литературным бонзой, секретарем Союза писателей…

Но на самом деле, сказав, что процитированные выше строки Генри Лоусона могли бы стать эпиграфом ко всей его жизни, Войнович себя оклеветал. Для того чтобы НЕ СТАТЬ тем, кем он «мог бы стать», по этой лоусоновской схеме, ему вовсе не надо было всю жизнь «лезть из кожи». Смею думать, что если бы даже он очень захотел сделать вышеописанную карьеру, из этих его намерений все равно ровным счетом ничего бы не вышло. Ведь людям такого сорта корежить, насиловать себя — куда мучительнее, чем поступать по-своему, сколь бы это ни было трудно и даже опасно.

«Не рыпаться», «не лезть в бутылку», «послушно выполнять все предписания начальства» — ведь это значило бы ежедневно лгать, белое называть черным, а черное — белым. И даже — если прикажут (а ведь обязательно прикажут!) — принимать участие в различного рода карательных, палаческих акциях. Под силу ли такое человеку который хочет сохранить верность своим понятиям о чести и совести!

Издавая на Западе свою повесть «Хочу быть честным», Войнович вернул ей прежнее название — «Кем я мог бы стать» — и убранный редакцией эпиграф. Название «Хочу быть честным», навязанное ему редакцией, не нравилось ему чисто эстетически. Оно раздражало его своей декларативностью.

С эстетической точки зрения он, вероятно, был прав. Но по смыслу эта и в самом деле чересчур прямолинейная и декларативная формула целиком исчерпывала не только ситуацию, в которой оказался герой его повести, но и главную коллизию его собственной жизни.

Позже он сам так скажет об этом:

Говорят: а мы все не святые. Но среди не святых есть люди честные и бесчестные. По классификации автора есть (условно) святые, герои, честные и бесчестные. Он относит себя к честным, который героем быть не хочет, но если выхода нет, готов стать им на время, чтобы не стать подлецом.

У всех нас, живших в то время, выбор был небольшой. Но все-таки так остро вопрос не стоял. Все-таки можно было, я думаю, не быть подлецом, не становясь при этом — даже на время — героем.

Но всего лишь «не быть подлецом» — этого ему было мало. Он ведь хотел не только сохранить верность своим понятиям о чести и совести, но и (казалось бы, такая малость!) — не отказываться от главных своих литературных намерений!

Нет, чтобы НЕ СТАТЬ «тем, кем он мог бы стать», прилагать особых усилий ему не пришлось. А вот для того, чтобы СТАТЬ ТЕМ, КЕМ ОН СТАЛ, ему и в самом деле приходилось не только лезть из кожи, но и на протяжении многих лет ежедневно рисковать своей жизнью и свободой.