POV Агата

После работы Агата не поехала сразу домой или к отцу, тем более что отец через полчаса перезвонил и снова попросил денег на выпивку, делать с собой он явно ничего не собирался. Она не могла. Внутри всё кипело, бурлило, требовало выхода, но выхода не было. Денег нет, знакомых, у которых можно занять, нет, возможностей нет. Есть только пустота и страх, который разрастался внутри, заполняя каждую клеточку.

Ноги сами принесли её в старый центр. Туда, где когда-то всё было по-другому.

Она остановилась напротив ресторана «Cenere» (итл. "Ченере"). Вернее, того, что от него осталось. Сейчас здесь была какая-то сетевая кофейня с безликим дизайном, одинаковыми стульями и посредственным кофе. Но фасад ещё помнил прежнюю жизнь. Лепнина, высокие окна, кованые решётки.

Агата смотрела на витрину и видела не столики с ноутбуками и скучающих посетителей. Она видела другое.

Ей восемь лет. Папа берёт её с собой на работу, потому что мама улетела в Милан на шопинг. Он сажает её за самый красивый столик у окна, откуда видно всю улицу, и приносит десерт, которого нет в меню, но шеф-повар готовит всегда для нее: «Для моей принцессы всё, что угодно», — говорит он и подмигивает. На нём белоснежная рубашка, дорогие часы, которые потом пришлось продать за копейки, и такая уверенность в завтрашнем дне, что ею можно было накормить весь город.

— Будешь большим человеком, Агата, — говорит он, глядя, как она уплетает ягодное тирамису. — Я уже договорился, после школы отправим тебя учиться в Лондон. А хочешь — в Штаты? У меня там партнёры, помогут. Ты у меня талант, дочка. Я из тебя сделаю человека.

— Пап, а ты будешь мной гордиться? — спрашивает она, испачкав нос в какао.

— Я уже горжусь, — он гладит её по голове. — Каждый день. Каждую минуту.

Агата моргнула, прогоняя видение. В кофейне за стеклом парень в худи уткнулся в ноутбук, девушка пила латте и листала ленту. Никто не знал, что здесь когда-то пахло трюфелями и успехом. Что здесь когда-то она была счастлива.

Она пошла дальше, пряча лицо от ветра. Воспоминания лезли, как осенние листья в раскрытую сумку — цеплялись, кололись, не давали идти спокойно. Она пыталась их отогнать, но они были сильнее.

Вот она с папой в Париже — ему нужно было на какую-то выставку рестораторов, и он взял её с собой. Ей тринадцать, она впервые видит Эйфелеву башню и замирает от восторга. Папа фотографирует её на плёночный фотоаппарат и обещает, что когда-нибудь они поедут в Нью-Йорк, в Лондон, в Токио.

— Ты увидишь весь мир, дочка, — говорит он. — Я тебе обещаю.

Вот она за ужином дома. Мать накрывает на стол, папа открывает бутылку дорогого вина. Они смеются, обсуждают её успехи в школе, строят планы на лето. Идеальная семья. Идеальная жизнь.

Вот её день рождения, шестнадцать лет. Папа закрыл целый зал в своём ресторане, пригласил всех одноклассников, заказал торт в три яруса. Она в красивом платье, которое мать выбирала две недели, чувствует себя принцессой. Папа произносит тост: «За мою девочку, которая станет великим дипломатом. Я верю в тебя, Агата».

Она верила. Потому что папа никогда не обманывал. Тогда.

А потом жизнь дала трещину. Сначала маленькую, незаметную, а потом рухнула совсем.

Агата остановилась у витрины книжного, не видя, что там выставлено. Перед глазами стояло другое.

Поступление в МГИМО она помнила поминутно. Как отец не спал ночь перед объявлением результатов, как сам повёз её подавать документы, как потом закатил банкет в ресторане на сто пятьдесят персон. «Моя дочь будет дипломатом, я же говорил! — гремел он на весь зал. — Она будет представлять нашу страну на международной арене! Вот увидите, все СМИ о ней напишут!»

Она действительно хотела. Училась как одержимая, языки давались легко, преподаватели пророчили большое будущее. Английский, испанский, немецкий, турецкий, китайский — она брала их как вершины, одну за другой. Китайский, самый сложный, дался с боем, но к третьему курсу она переводила почти синхронно. Преподаватели ставили её в пример, однокурсники завидовали, отец светился от гордости.

— Ты моя умница, — говорил он, когда она приезжала домой на выходные. — Я так тобой горжусь, дочка. Ты пойдёшь дальше меня. Ты станешь кем-то по-настоящему великим.

Она верила. Потому что всё шло к этому.

А потом случилась осень, изменившая все.

Первый курс только начался. Агата приехала домой на выходные и застала мать в гостиной с чемоданами.

— Я ухожу, — сказала Елена, даже не повернув головы. Она красила губы перед зеркалом, поправляла идеальную укладку. — Твой отец — неудачник. Я не собираюсь тонуть вместе с ним.

— Мам, что случилось? — Агата тогда ещё не знала про кредиты, про кинувшего партнёра, про многомиллионные долги. Она видела только идеально уложенные волосы матери, её холодные глаза и полное отсутствие эмоций на красивом лице.

— Ты взрослая, разберёшься. Если захочешь — будем общаться. Я всегда буду рада тебя видеть. Но жить здесь больше не могу.

Она ушла. Хлопнула дверью, даже не обняв дочь. Даже не оглянувшись.

Агата стояла посреди гостиной и смотрела на закрытую дверь. Ей казалось, что это сон. Что мать сейчас вернётся, скажет, что пошутила. Но мать не вернулась.

А через месяц у отца случился первый сердечный приступ. Потом — второй. Между ними были суды, коллекторы, бесконечные звонки с угрозами, продажа квартиры, переезд в однушку на окраине. Отец держался первое время, пытался выплыть, искал работу, хватался за любую возможность. А потом сдался.

Агата помнит тот день, когда впервые увидела его пьяным. Он сидел на кухне в новый убогой квартире, грязный, небритый, и пил дешёвый портвейн из горла. Глаза у него были пустые, мёртвые.

— Пап… — только и смогла сказать она.

— Прости, дочка. Я не смог. — Он заплакал, впервые на её памяти. — Я просто не смог. Я всё потерял. Твоё будущее потерял. Прости меня, если сможешь.

Агата тогда обняла его, прижала к себе, гладила по голове, как маленького. И шептала: «Всё будет хорошо, пап. Я рядом. Я нас вытащу».

С того дня она перестала быть ребёнком. И началась другая жизнь.

Выживала как могла. Днём — лекции, семинары, курсовые. Вечерами и ночами — переводы для бюро. Она брала всё: технические тексты, юридические документы, даже инструкции к китайским станкам. Платили копейки, но на жизнь хватало. А ещё она делала курсовые и дипломы для ленивых сокурсников — тех, чьи родители могли себе это позволить. За это платили уже нормально. Иногда удавалось заработать столько, что хватало не только на еду, но и на лекарства для отца.

— Ты вообще спишь когда? — спросила как-то одногруппница Катя, застав её в библиотеке в восемь вечера с кипой бумаг.

— Когда умру — высплюсь, — отшутилась Агата, растирая слипающиеся глаза.

Она действительно не спала. Боялась, что если остановится, если позволит себе выдохнуть, то сломается. Как отец. А ломаться было нельзя. Потому что если сломается она, то кто вытащит его?

Она видела, как отец строил империю и потерял всё. Видела, как мать выбрала деньги и статус. Видела, как мир ломает тех, кто слишком высоко взлетает. И сделала выводы.

Когда вручали дипломы, Агата стояла в толпе счастливых выпускников и чувствовала только пустоту. Пять лет ада, пять лет борьбы, бессонных ночей, бесконечной усталости — ради чего? Чтобы пойти работать по специальности и каждый день бояться, что тебя уволят, что ты не справишься, что всё повторится?

Нет. Лучше быть незаметной. Лучше сидеть в каком-нибудь подвале и заниматься никчемной, но приносящей стабильный доход работой. Там безопасно. Там никто не ждёт от тебя подвигов. Там не надо бояться, что ты не оправдаешь чьих-то надежд.

— Ты с ума сошла? — Катя, та самая одногруппница, нашла её через месяц после выпуска. Она устроилась в какую-то крутую компанию, носила дорогие костюмы, пахла успехом и светилась счастьем. — У тебя красный диплом МГИМО, пять языков, а ты хочешь идти оператором ввода данных? Это же даже не бухгалтерия, это просто забивать циферки! Ты понимаешь, что это ниже твоего плинтуса?

— Мне всё равно, Кать, — Агата пожала плечами, отводя взгляд. — Я устала. Просто устала бороться.

— Но ты же могла бы…

— Что? — перебила Агата, и в голосе её впервые за долгое время прорезалась злость. — Построить карьеру, стать большой шишкой, а потом в один день потерять всё? Как папа? Нет, спасибо. Я лучше буду серой мышью. Меньше риска разбиться.

Катя смотрела на неё с жалостью. Агата ненавидела этот взгляд, но привыкла.

— Ладно, — вздохнула Катя. — Я попробую тебя устроить. У меня есть знакомый в «Вертикали», огромный холдинг, который недавно перекупили. Там никто не заметит, что ты спишь на ходу. А зарплата — на жизнь хватит.

Хватило. На выживание.

Агата очнулась от воспоминаний уже на пороге квартиры тети Раи. Ноги гудели, в сумке лежал контейнер с недоеденным обедом, впереди — вечер с тётей Раей и бесконечные мысли о завтрашнем дне.

— Пришла наконец-то, — тётя Рая встретила её на кухне с вязанием в руках. — Иди чай пить. Опять по городу бродила?

Агата молча села за стол. Рая пододвинула к ней кружку с горячим чаем и плюшку с повидлом.

— Красивая ты у меня, — вдруг сказала она, вглядываясь в Агатино лицо. — А прячешь всё. Очки эти, тряпки. Не мужа, так хоть парня бы завела, глядишь, и жизнь веселей пойдёт.

— Тёть Рай, какие парни? — Агата отпила чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. — Мне бы с долгами разобраться, отца вытащить. Не до парней.

— Эх, девонька, — Рая вздохнула, спицы замерли. — А я вот своего дурака родила, вырастила, а он… — она махнула рукой в сторону телефона, который так и не звонил. — Думала, внуков нянчить буду. А теперь вон ты у меня как внучка. И замуж тебя охота пристроить, да погляжу — не горишь ты жизнью-то. Как свечка оплывшая.

— Горю, — усмехнулась Агата. — Работой.

— Работа не жена и не муж, она ночью не согреет, — наставительно сказала Рая и снова углубилась в вязание. — Она денег даст, и то не всегда. А душе нужен кто-то живой. Ты подумай об этом, Агата. Нельзя всё время прятаться.

Агата смотрела в кружку и думала о том, что Рая права. Она не горит. Она тлеет. И это безопасно. Когда тлеешь — не сгоришь дотла. Не разобьёшься, как папа. Не улетишь слишком высоко, чтобы больно было падать.

В кармане завибрировал телефон. Агата машинально достала его, глянула на экран.

Незнакомый номер. Сообщение.

Она открыла — и сердце провалилось куда-то в живот, в самый холод, в бездну.

Фотография. Отец.

Он сидит на грязном полусвоей квартиры, прижавшись спиной к стене. Лицо разбито, под глазом огромный синяк, губа рассечена. Руки связаны за спиной. Глаза закрыты — то ли без сознания, то ли просто боится смотреть.

Под фото текст, набранный капсом, будто крик:

«Долг 2 700 000 рублей. До следующей пятницы. Или следующее фото будет с биркой. Мы знаем, где ты работаешь, Вершинская. Не прячься. Деньги принесёшь сама. Адрес пришлём».

Агата смотрела на экран, и мир вокруг перестал существовать. Он же сказал полмиллиона, а тут…

Чашка с чаем выскользнула из пальцев, разбилась о пол с противным звоном. Осколки брызнули в стороны, горячая жидкость залила тапки, но она не чувствовала.

— Агата? — тётя Рая вскочила, уронив вязание. — Агата, что случилось?! Кто это?

Но Агата не могла говорить. Она только смотрела на экран, на разбитое лицо отца, на эти страшные цифры.

Два миллиона семьсот тысяч.

До следующей пятницы.