Тишина в его квартире была иной, нежели в моей. Не пустой и отзывающейся эхом одиночества, а… наполненной. Здесь пахло дорогим кофе, свежей бумагой и его парфюмом — древесным, с нотами бергамота. Все вещи лежали на своих местах с почти военной точностью, но теперь я видела за этим не холодный перфекционизм, а потребность в контроле, выстраданную годами бедности и неуверенности.

Он налил нам вина в строгие, без излишеств, бокалы.

— Прости, что сегодня было так… публично, — сказал он, имея в виду сцену с Татьяной Викторовной. Его пальцы обхватили ножку бокала так крепко, что костяшки побелели. — Я не должен был допустить этого. Не хотел, чтобы тебе было неприятно.

— Мне было не неприятно, — ответила я честно, делая глоток. Терпкий вкус граната разлился по языку. — Мне было… важно. Ты встал на мою защиту. Не как начальник, а как…

— Как мужчина, который заботится о тебе, — он закончил фразу за меня, и в его глазах не было привычной стальной брони. Была лишь усталость и та самая уязвимость, которую он открыл мне у своего старого дома.

Он подошел ко мне, взял бокал из моих рук и поставил его на стол. Его руки скользнули по моим плечам, медленно, давая мне время отстраниться.

— Я не знаю, как это делать правильно, Маша, — прошептал он, его лоб коснулся моего. — Я не умею быть небрежным. Не умею отключать голову. Даже сейчас я просчитываю риски, возможные последствия, сплетни в офисе…

Я прикоснулась пальцами к его губам, заставив его замолчать.

— Тогда перестань считать. Просто почувствуй.

Его поцелуй был другим, не таким, как вчера — яростным и жадным, или как на крыльце — нежным и вопрошающим. Он был медленным, исследующим, бесконечно бережным. Казалось, он читал мою душу через прикосновение губ, ища в ней ответы на все свои страхи.

Мы не пошли в спальню. Мы остались в гостиной, на огромном диване, застеленном мягкой серой тканью. Луна через панорамное окно освещала его лицо, и я впервые видела его полностью беззащитным — без костюма, без галстука, без этой вечной готовности к бою. Его шрамы — и те, что были видны на коже, и те, что скрывались глубоко внутри, — стали частью истории, которую он доверил мне.

Позже, когда мы лежали, сплетясь ногами, и слушали, как за окном шумит ночной город, он сказал:

— Я боюсь причинить тебе боль. Ты еще не залечила свои раны. А я… я не знаю, как быть достаточно мягким.

Я перевернулась к нему, положив голову ему на грудь. Слушала, как бьется его сердце — ровно и громко.

— Мы не разобьем друг друга, Давид. Мы просто… поможем зашторить шрамы. Твои и мои.

Он обнял меня крепче, и в этом объятии не было страсти. Была тихая, всепоглощающая благодарность