На этом стало понятно, что разговор окончен, а дальнейшие доводы не возымеют никакого успеха. Начальница уже всё решила. И, кажется, ещё до того, как мы появились в её кабинете. В целом весь этот визит был чистой воды формальностью, только для того, чтобы уведомить меня об отчислении.

Могло ли быть иначе? Не знаю. Я же не в курсе всех действующих порядков.

В Суворовском училище обучение проходили исключительно за счёт государства, но сейчас я находилась в другом государстве, где властвовали иные законы. Учёба благородных девиц оплачивалась — либо из кармана родителей, опекунов или сторонних благодетелей. В редких случаях давались квоты, но что-то мне подсказывало, что Анне Сергеевне (то есть — мне) такую квоту было не выбить ни за какие коврижки. Начальница уже сказала своё слово, а она тут — царь и бог.

Полагаю, она была уже негативно настроена в моём отношении из висящего долга. Да, деньги решают многое. Иногда даже всё. Вот и мою нынешнюю судьбу они же решили. И куда мне теперь было податься?..

Был ещё один момент, который занимал мой ум: вроде бы случайная реплика мадам Дюпон не давала мне покоя — что-то тут было нечисто.

Чтобы выяснить истинный смысл её слов, я решила действовать напрямую. Как только мы покинули пределы кабинета начальницы, я обратилась к француженке:

— Мадам Дюпон, а что вы говорили о лестнице?

— Лестница? — делано изумилась она и вздёрнула нос. — Не знать.

— Мадам Дюпон…

— Анна Сергеевна, — вмешалась Ковалёва, — прошу вас, будьте благоразумны.

— Я вполне благоразумна. Просто хочу понять…

— Анечка, — Лидия Матвеевна резко оттащила меня прочь от мадам Дюпон, — умоляю, сейчас не время. Вы не в том положении, душенька.

— Да о чём вы? — я выдернула свой локоть с силой.

Видимо, молодая учительница никак не ожидала от меня подобного проявления резкости. Возможно, она даже решила, что я действительно тронулась умом, но чувство, что меня водят за нос, не покидало. А я терпеть ненавижу вот эти все интриги и фальшь, и сейчас интуитивно понимала — от меня что-то скрывают.

— Лидия Матвеевна, вы пользуетесь тем, что я потеряла память? — спросила с той же прямотой.

И это подействовало: Ковалёва отвела глаза, как делают все безыскусные лгуны. По всему было видно, что обман давался ей непросто. Но я даже предположить не могла, в чём может быть соль. Что-то случилось на той лестнице — что-то, что мадам Дюпон видела и о чём порывалась сообщить Елизавете Фёдоровне, но ей не дали. А не дала ей этого сделать именно Ковалёва — стало быть, Лидия Матвеевна тоже видела или, по крайней мере, была достаточно осведомлена об истинной картине событий.

— Анна Сергеевна, не будьте жестоки, — прошептала она с дрожью в голосе. — Я сделала для вас всё, что было в моих силах. Если желаете, я снова предприму попытку поговорить с Лидией Матвеевной…

— Нет, я хочу, чтобы вы просто сказали мне: что случилось на этой проклятой лестнице.

— Вам это вовсе ни к чему…

— Это уже мне решать, — отрезала я безжалостно.

В глазах учительницы заблестели слёзы. Она буквально сгорала от стыда, но я не отступила. Мне нужна была правда, хоть какая-то. Мало того, что я грохнулась с лестницы, получив известия о болезни и бедности единственного родителя, чуть не отдала богу душу (в каком-то смысле так и случилось) и была отчислена из Института, вдобавок находилась в чужом времени и в чужом теле, но к тому же меня ещё намеренно дурили. Это уже ни в какие ворота не лезло.

— Поверьте, так будет лучше для всех, — упрямилась Ковалёва, но я видела, что она уже сдаётся.

— Говорите, Лидия Матвеевна. Христом Богом молю, говорите, — потребовала я, надавив наверняка на самое болезненное.

Не то чтобы я в бога не верила, но знаете, как оно бывает: вроде бы живёшь себе обычной мирской жизнью, в церковь ходишь только на Пасху — яйца с куличами осветить. Но во всё остальном как-то не до этих всех религиозных дел.

А сейчас вот задумалась всерьёз: раз уж часть меня переселилась в иное время — не телесная, не материальная часть, то какая в таком случае?

Разум? Несомненно. Но не только он. Ещё что-то.

Душа? Да, наверное. Переселилась моя душа. Значит, душа всё-таки существует.

А раз существует душа, то существует и то, что душой этой, как бы это сказать… управляет. Первоисточник, если хотите. То есть бог. Получается, бог есть. И теперь я в него как-то действительно поверила. Ну, прям по-настоящему. Может, это не очень логично, но рассказываю, как есть.

Кроме того, я знала, какую роль религия играла для людей в XIX веке. Обращения подобного рода являлись и сильными, и действенными, и очень значимыми. А я, в конце концов, желала добиться своего.

— Говорите же, — настояла я снова.

И Лидия Матвеевна в итоге уступила:

— Ваше падение, Анечка, было не совсем случайным, — проговорила она сдавленно.

— То есть как? — я удивилась, но не так чтобы очень. — Меня толкнули?

— Нет-нет! — спохватилась Ковалёва. — Боже упаси! Никто не толкал вас! Просто…

— Что? Ну, что, Лидия Матвеевна?

Она вновь потупила взгляд:

— Дело в том, что Варюша и Катенька стояли рядом с вами. Они лишь хотели сопроводить вас до спальни. Возможно, вы неправильно истолковали их намерения. Девочки вовсе не желали беды. Но так уж вышло, что вы оступились, рассердившись на них…