Томас Бернхард написал все свои произведения, когда у него уже развилось серьезное заболевание легких. (Даже как-то странно, что в этой маленькой книге так часто упоминаются респираторные заболевания.)

Бернхард писал, что в санатории, наблюдая за пациентами с капельницами, он не мог отделаться от мысли, что его окружают марионетки, которых дергает за ниточки какой-то бог-шутник. Одной из немногих практических функций, которые я выполнял, навещая отца, было то, что я не давал трубке, соединяющей воздушный баллон с кислородной маской, перекручиваться. Отец уже много дней находился в больнице и не знал, как лучше лечь. Он с трудом ворочался туда-сюда, а трубка все время так и норовила перекрутиться. Однако она была последней ниточкой, связывавшей его с жизнью. Когда эта нить оборвется, мой отец станет не более чем куском дерева, который мы превратим в пепел и выбросим в море.

Незадолго до смерти отец сказал, что хотел бы покоиться в море, омывающем город его детей. Когда мы, исполняя его желание, собрались у скал, где тридцать лет назад сел на мель корабль под названием «Эгейское море», мы знали, что бросать пепел в воду запрещено. Это, наверное, был единственный раз, когда я сознательно нарушал правила. Но в романах даже у заключенных перед расстрелом спрашивают об их последнем желании и исполняют его. Я думаю, что мой отец, который никогда в жизни ни о чем другом не просил, заслуживал оказаться после смерти там, где хотел. Если существует оправданный повод нарушить правила, то это как раз он. На месте, где когда-то находились остатки «Эгейского моря», мой старший брат развеял прах нашего отца. Когда его поглотили волны, я вспомнил, что афинский царь Эгей бросился в море, носящее с тех пор его имя, поскольку решил, что Минотавр убил его сына Тесея.

То, что море в итоге заберет моего отца, было для меня самым логичным финалом. Окончательно похитив отца, океан стал моим главным врагом. Мои детские воспоминания об отце – это скорее воспоминания об отсутствии, чем о присутствии; на восемь месяцев в году море забирало его, словно дань Минотавру. Мои воспоминания детства об отце – это мама, которая покупает мне лакрицу перед тем, как попрощаться с ним на вокзале, и говорит мне: кусай посильнее, чтобы не плакать.

Вспоминая прошлое, я могу сказать, что впервые осознал отсутствие отца примерно в шесть лет. Мать тогда отправилась навестить его во время стоянки корабля в одном из южных портов. Она оставила нас, троих братьев, с бабушкой и дедушкой и, чтобы мы не скучали, купила настольную игру, посвященную событиям Второй мировой войны. Она оказалась слишком сложной для шестилетнего ребенка, но не для моих братьев, которые были намного старше; в свою очередь, они в качестве своеобразной благодарности за интересную игру должны были позволить поиграть в нее и мне. Я был ею очарован; по карте в ней я узнал о географии больше, чем нам рассказывали в школе: в шесть лет я думал, что Восточная Пруссия – это территория, которая все еще существует между Польшей и Советским Союзом. Самым важным в этой настольной игре были не выигрыш или проигрыш. Самым важным было то, что в каждой партии я мог выстраивать в голове собственную историю.

Несколько лет спустя я начал всерьез заниматься шахматами, а в четырнадцать бросил. Только в старших классах средней школы я стал понимать, что хочу быть писателем. Я всегда думал, что поздно осознал свое призвание, – до того момента в больнице, когда понял, что состою из историй. Настольная игра о войне стала для меня доской, на которой я в шесть лет создал свои первые рассказы.