Если правда, что человек может повлиять на свое будущее тем, что пишет, если он действительно может воздействовать на волю случая и судьбу, я оставлю здесь свое желание. Два с половиной года назад я понял, как хотел бы умереть.

Одним из немногих развлечений, остававшихся у отца, сидевшего в черном кресле Шахерезады, было просить моих братьев принести ему из шкафа костюмы, чтобы он мог проверить покрой, рукава, пуговицы. Отец, который чувствовал себя удобно только в костюме, ожидал смерти в пижаме.

Однажды утром отец, еще в пижаме, почувствовал неладное. У него была привычка начинать книги с последней страницы, он был экспертом по концовкам, поэтому без всяких сомнений знал: это его последняя страница. По сути, это была его последняя строчка. Он потратил все оставшиеся силы, чтобы позвать мою мать; дома больше никого не было. «Я умираю, – сказал он, – обними меня, обними меня». Мать обняла его, и он умер у нее на руках.

Может, это не самая лучшая из всех историй. Но теперь я знаю, что именно так и хотел бы умереть.

Пока я думал, как завершить эту книгу, мне вспомнился фрагмент из романа В. Г. Зебальда «Аустерлиц»[146]. В нем главный герой задается вопросом: «И разве нельзя себе представить, что и в прошлом, там, где уже все свершилось и отчасти уже стерлось, у нас остались договоренности и нам еще нужно отыскать места, людей, которые, так сказать, и по ту сторону времени остаются связанными с нами?»[147] Думаю, именно это и делает литература – она чудесным образом связывает нас с людьми, которые писали свои истории в другое время и в другом месте. В особых случаях мы, читатели, как писала Тони Моррисон, можем выйти за пределы написанного и прочитать записи, которые автор сделал невидимыми чернилами. Я уверен, что эти моменты, договоренности в прошлом, расшифрованные записки невидимыми чернилами, и есть красота.

Я никогда не смогу в достаточной степени отблагодарить своего отца за то, что он познакомил меня с этой красотой, с миром историй, с местом, которое сделало меня счастливее всех на свете. Именно это, как я теперь знаю, я и хотел бы сказать ему, когда еще была такая возможность. Именно это я написал бы, если бы мог послать ему последнюю телеграмму. Чтобы понять это, мне пришлось создать целую книгу, но отец даже не сможет ее прочитать, потому что два с половиной года назад умер на руках у моей матери. Мне пришлось дождаться, пока его не станет, чтобы понять, что он, в отличие от отца Брика в «Кошке на раскаленной крыше», оставил мне вовсе не вещи. Все материальное, что я унаследовал от него, – это пара туфель, которые мне велики, и пальто со скомканным бумажным платочком в кармане. Кроме этого, он просто оставил мне все, из чего я состою.