Анни Эрно сделала документальный фильм, используя кадры, которые она сняла камерой super–8. Сделано это было, когда Анни еще не развелась с мужем, а их дети были маленькими. На пленке запечатлены ее отпуска, родственники, которые с тех пор уже умерли, подрастающие дети. Со временем атмосфера поездок по Испании и Португалии, которые она записывает на super–8, становится все печальнее и холоднее, потому что брак распадается.

С тех пор как я посмотрел этот документальный фильм, я не переставал думать о том, что Анни Эрно говорит ближе к концу. Когда они с мужем наконец расстались, он оставил ей пленки, а камеру забрал себе. Мне кажется, это невероятно жестокий шаг. Думаю, смысл этого жеста такой: я буду снимать новые кадры, я буду жить, а у тебя останется только память об уже прожитом. Конечно, Анни Эрно вовсе не застряла в прошлом, она построила новую жизнь, которая привела ее к Нобелевской премии. Но поведение мужа Анны поразило меня неявным и коварным насилием: он знал, что, лишая рассказчика возможности создавать истории, ты обрекаешь его на медленную и несчастную смерть.

Моя лучшая подруга, первый человек, ушедший из моей жизни (раньше отца и совсем не так, как муж Эрно: она умерла от рака в тридцать один год), оставила мне орхидею с белыми цветками и множество воспоминаний. Она купила эту орхидею для рабочего кабинета. А когда мы вдвоем ушли с этой работы, растение жило в моем доме несколько лет, пока подруга болела, а потом и оно, и она умерли. Эта орхидея сыграла важную роль при написании моего первого романа и стала важным персонажем в развязке сюжета. Моя подруга оставила мне не только пленки, но и камеру super–8 в форме цветка, чтобы я писал новые истории.

После смерти отца судьба распорядилась так, что в траурном зале оказалась орхидея с белыми цветками, очень похожая на ту, первую. Когда мы готовились уходить и собирали вещи – как правило, именно в этот момент ты уже полностью расстаешься с последними остатками иллюзий и надежд, – нам сказали, что наша семья может оставить растение себе. Я его забрал, и вот оно у меня и уже два с половиной года непрерывно цветет, с каждым днем становясь все прекраснее. Я глупо верю, что отец будет жить, пока живет это растение, и пришел к мысли, что белые орхидеи – это цветы скорби. Особой скорби, которая порождает истории и книги.

С тех пор как я сломался на набережной в А-Гуарде, как хрустящая карамельная корочка каталонского крема, я снова и снова слушал «Отца и сына», старую песню британского певца Кэта Стивенса. В ней отец дает советы сыну. Не торопись, говорит он, и подумай обо всем, что у тебя есть, потому что завтра ты еще будешь здесь, а твоей мечты может здесь не оказаться.

Завтра уже наступило. Я все еще здесь. Не скажу, что мои мечты исчезли, они просто изменились. Раньше я мечтал быть литературной макакой и, как Эмис, иметь полмиллиона фунтов, чтобы привести в порядок зубы. Сегодня мне на это наплевать. Наблюдая за смертью отца, я осознал, что однажды сам окажусь на его месте; время летит все быстрее и быстрее, и мои легкие или какой-нибудь другой орган в какой-то момент перестанут работать. Когда наступит этот день, я просто хочу стать для кого-то тем, чем стали для меня эти орхидеи. В день, когда я уйду, я хочу оставить пленки тем, кто меня любит, но больше всего я хочу оставить им камеру.