Взошла имперская заря,

Спешили зрители к собору,

Венчали в Питере царя —

Испанского грузина Жору.

Сияла тучная маман,

Поправив щипаные бровки,

И что-то было от цыган

В монарха свадебной тусовке.

Вдруг кто-то молвил:

«Вот же, бл@,

Вот это роскошь и размахи,

Какие, сука, соболя!

Какие, сука, росомахи!

Как всё роскошно и пестро

И в то же время очень мило,

Но у цыганского баро

На свадьбе поскромнее было».

Вот этот резкий монолог

Задел товарища во фраке.

Он продержался, сколько мог,

И вдруг раздалось в полумраке:

«Слышь, ты у нас каких кровей?

Базлан твой жалок и кошмарен».

В ответ звучало:

«Я еврей,

Ну а по статусу – боярин.

А вы кем будете, моншер,

Духами модными пропитан

И элегантен, как торшер,

Вот только больно невоспитан.

Слышь, поумерь свой пылкий нрав,

Рамсы попутал ты в моменты,

Я Алексей, подольских граф,

На то есть герб и документы.

Бросай базара якоря,

Гаси метлы позорный танец,

Идёт венчание царя,

А ты мудак и самозванец».

Тут Жорик враз поджал губу,

Как в детстве нянечки учили,

И удивился:

«Я е@у! Неужто всех разоблачили?»

И вспомнил очень странный сон:

Москва, с ветвей свисают льдинки,

А он, раздетый до кальсон,

Бредёт в раздумьях по Ордынке.

Ему навстречу гражданин

Идёт, насвистывая Листа,

Сухой и крепкий славянин,

Лицом похожий на гэбиста.

И, поравнявшись, шепчет он,

На плитку не бросая тени:

«Родной, забудь про слово “трон”,

Избавь семью от осложнений.

У нас в России всё как встарь,

Народ не купишь на обмане,

В стране один лишь государь,

Ты передай своей мамане.

А соберёшься под венец,

Предавшись дури и безделью,

Считай, родимый, что пи@дец,

Зажарим лучше, чем паэлью».

Георгий белым стал, как мел,

Уйдя настроем в панихиду,

И очень сильно захотел

Домой, к родимому Мадриду.

Взошла имперская заря,

Ведя и к смеху, и к позору.

Венчали в Питере царя —

Испанского грузина Жору…