В бурные месяцы после революции многие большевистские теоретики и активисты предсказывали скорый переход к новому общественному строю. На конференции работниц в 1918 году Инесса Арманд, заведующая женотделом партии, с наивной горячностью заявила: «Буржуазный строй упраздняется… Единичные, отдельные домашние хозяйства стали вредным пережитком, который только задерживает и затрудняет проведение новых форм распределения. Они должны быть отменены»[63]. Политика военного коммунизма (1918–1921) способствовала идее, что новые социалистические формы быстро вытеснят старые. Государственное нормирование, общественные столовые, бесплатное питание для детей, натуральная оплата труда – все это поддерживало оптимистическую оценку того, что домашний труд скоро исчезнет. Первый нарком юстиции П.И. Стучка позже отмечал: «Период военного коммунизма показал нам одно: план свободной семьи будущего, когда исчезнет роль семьи как ячейки производства и потребления, как юридического лица, как социального страховщика, как оплота неравенства, как ячейки для кормления и воспитания детей»[64]. Александра Коллонтай, одна из немногих большевистских лидеров женского пола, автор многочисленных работ по женскому вопросу, оптимистично оценила ослабленное состояние семьи в конце гражданской войны и провозгласила ее уже изжившей себя: «В настоящий момент, когда в общий план народного хозяйства входит общественное питание как самостоятельная отрасль, вытесняющая индивидуальное потребление, за семьей пролетариев не остается ни одной хозяйственной, т. е. ни одной скрепы, которая на протяжении веков создавала ее устойчивость». Государство уже взяло на себя воспитание и содержание детей, объясняла Коллонтай, и когда домашний труд перейдет в сферу наемного труда, от семьи не останется ничего, кроме «духовно-душевной связи». Институт брака потерял актуальность, поскольку он не имеет «никаких хозяйственных или социальных заданий» и больше не требует «учета, контроля или руководства со стороны коллектива»[65].

Возможно, энтузиазм Коллонтай был несколько преждевременным, но она была не одинока в своих мыслях. Юристы, члены партии, специалисты по социальному планированию, активисты женского движения и другие на протяжении 1920-х годов широко пропагандировали идею скорого отмирания семьи. Сотни памфлетов, книг и статей о создании «новой жизни» при социализме были опубликованы для научной и массовой аудитории[66]. В среде молодежи разгорались дискуссии. Под сомнение ставились разделение труда по признаку пола, правовые основы семьи, моральный авторитет и экономическая эффективность. Хотя теоретики партии разделяли мнение о том, что семья рано или поздно отомрет, они высказывали множество разногласий по поводу семейных и общественных отношений. Партия не имела официальной точки зрения, и мнения высказывались свободно, особенно по таким спорным вопросам, как сексуальные отношения, воспитание детей и необходимость семьи в период перехода к социализму.

Учитывая, что семья, по общему мнению, должна была исчезнуть, вопрос о том, как организовать домашний труд, вызвал широкую дискуссию. Ленин неоднократно говорил и писал о необходимости обобществления домашнего труда, называя его «самым непроизводительным, самым диким и самым тяжким трудом, какой осуществляет женщина»[67]. Не стесняясь в выражениях, он писал, что «мелкая работа по дому подавляет» и «унижает» женщину, «приковывает ее к кухне и детской, где она тратит свой труд на мелкую, отупляющую, непроизводительную работу». Ленин явно презирал работу по дому. Он утверждал, что для «полного освобождения женщины» и для действительного равенства ее с мужчиной нужно, чтобы было общественное хозяйство и чтобы женщина участвовала в общем производительном труде[68].

Коллонтай также утверждала, что при социализме все домашние дела будут ликвидированы, а потребление перестанет быть индивидуальным и внутренним семейным делом. Частная кухня будет заменена общественной столовой. Шитье, чистка и стирка, как и горное дело, металлургия и машиностроение, станут отраслями народного хозяйства. Семья, по мнению Коллонтай, представляла собой неэффективное использование труда, пищи и топлива. «С точки зрения народного хозяйства» семья «должна быть признана не только бесполезной, но и вредной»[69]. А известный советский экономист Евгений Преображенский отмечал, что традиционное разделение труда в семье мешает женщине достичь подлинного равноправия, так как «семья и домашнее хозяйство ложится всей тяжестью прежде всего на нее». Единственным выходом, по мнению Преображенского, был «большой общественный котел, разбивающий домашние горшки»[70].

В отличие от современных феминисток, выступающих за перераспределение домашних обязанностей внутри семьи и увеличение доли мужчин в домашнем хозяйстве, большевистские теоретики стремились перенести домашнюю работу в общественную сферу. Преображенский четко выразил это различие. «Задача наша состоит не в том, чтобы добиться справедливости в деле распределения труда между полами, – писал он. – Задача заключается в том, чтоб женщину и мужчину освободить от кустарничества в деле воспитания детей»[71]. Ликвидация семьи, а не конфликт полов в ней была ключом к эмансипации женщин. Социализация домашнего труда устранила бы зависимость женщин от мужчин и способствовала бы новой свободе в отношениях между полами. Троцкий заявлял, что «стирать белье должна хорошая общественная прачечная. Кормить – хороший общественный ресторан. Обшивать – швейная мастерская», и тогда «связь мужа и жены освобождается от всего внешнего, постороннего, навязанного, случайного». Возникнут новые отношения, ни для кого не обязательные, определяемые «только взаимным влечением»[72]. Советский брачный идеал 1920-х годов – это партнерство равных, союз товарищей, основанный на взаимной привязанности и объединенный общими интересами[73].

Советские теоретики признавали, что для создания товарищеского союза необходимо, чтобы женщина стала равной мужчине. Писатель М. Шишкевич, давая советы широкой аудитории рабочих и крестьян, заметил: «Как часто ссоры, размолвки происходят потому, что супруги расходятся во взглядах. Муж почитал кое-что, послушал лекций и смотришь – по-иному смотрит на жизнь. А жена все по-прежнему с кухонными горшками да судачит с соседками».

Если женщины не участвуют в культурной и политической жизни, их отношения с мужчинами не могут быть основаны на взаимном уважении. Обращаясь к идеалу товарищеского союза, Шишкевич советовал своим читателям: «…участие обоих супругов в общественной жизни, облегчая взаимное понимание, вырабатывает и уважение к жене как к равному, другу, товарищу»[74]. Советские теоретики предвидели отношения, основанные на «свободном союзе» или «свободной любви». Ленин, надо отметить, категорически не любил эти термины из-за их ассоциации с буржуазной распущенностью. Но тем не менее он считал, что без любви нет основы для отношений. «Нельзя быть демократом и социалистом, – писал он, – не требуя сейчас же полной свободы развода»[75].

И все же, как долго могли сохраняться союзы, основанные на взаимных чувствах? День, год, всю жизнь? Советские теоретики расходились в ответах. Одни предвидели свободную сексуальную жизнь, ограниченную лишь естественным желанием. Коллонтай утверждала, что нормы морали, как и семья, сложились исторически и поэтому могут изменяться. «В явлениях природы нет ни морали, ни безнравственности, – писала она. – Удовлетворение здорового и естественного инстинкта только тогда перестает быть нормальным, когда оно переходит границы, устанавливаемые гигиеной». Она поясняла: «Половой акт должен быть признан актом не постыдным и греховным, а естественным и законным, как и всякое другое проявление здорового организма, как утоление голода или жажды». Ленин занял более консервативную позицию, проявив свои закоренелые викторианские предрассудки в самой метафоре своего ответа: «Конечно, – писал он, – жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи?»[76]

Семен Яковлевич Вольфсон, социолог, профессор права, экономики и диалектического материализма, соглашался с Коллонтай, утверждая, что «единственными определяющими факторами» брачного союза станут «глубокое внутреннее чувство и взаимная склонность» супругов. Привязанность и влечение будут единственными факторами, определяющими продолжительность отношений. В ответ на предсказание Каутского о сохранении при социализме семьи как «этической единицы» Вольфсон фыркал: «семья как „этическая единица“, лишенная социально-экономических функций, представляет собою нонсенс»[77].

Другие были более осторожны в своем подходе к сексуальности. Шишкевич предполагал, что «в условиях нового быта допустима полная свобода половых союзов», однако он считал необходимым ограничить сексуальную свободу в переходный период. Пока государство не может заботиться о детях и пока секс сопряжен с возможностью беременности, мужчины не должны освобождаться от своих обязанностей по отношению к женщине. «Если бы вопрос решить именно в смысле полной безответственности мужчины, – писал он, – то нет никакого сомнения, что женщина-мать в наших экономических условиях попадала бы в тяжелое положение»[78]. Для женщин страх перед беременностью все еще оставался большим камнем преткновения на пути к свободному проявлению сексуальности.

Ленин тоже подчеркивал социальные последствия сексуальных отношений, хотя ему были глубоко неприятны рассуждения о сексуальности в целом, и он считал подобные увлечения праздным и непродуктивным времяпрепровождением. «Я не доверяю тем, кто постоянно и упорно поглощен вопросами пола, – говорил он Кларе Цеткин, – как индийский факир созерцанием своего пупа». Обеспокоенный последствиями свободной сексуальности в обществе, существовавшем до введения контрацептивов, Ленин отмечал, что личное поведение индивида приобретает новое значение для коллектива, когда речь идет о детях. «…В любви участвуют двое, – говорил он, – и возникает третья, новая жизнь. Здесь кроется общественный интерес, возникает долг по отношению к коллективу»[79].

Очевидно, что судьба и воспитание детей занимали центральное место в любой дискуссии о сексуальности. И здесь советские теоретики расходились во мнениях. Все смутно соглашались с тем, что в конечном итоге все дети будут находиться под опекой государства в государственных яслях, детских садах и школах. Зинаида Теттенборн, эксперт по вопросам незаконнорожденности и прав детей, уверенно заявила: «Воспитание будет равным и общим для всех детей, и ни один воспитанник не будет поставлен в худшие условия, чем другой»[80]. Однако советские теоретики не были уверены в том, как реализовать это принципиальное предписание. Должны ли родители сохранять главную роль в воспитании своих детей? Или государство должно было полностью взять на себя родительскую роль? Некоторые теоретики утверждали, что родители не способны воспитывать детей: невежество родителей и семейный эгоизм тормозят развитие детей и сужают их кругозор. Государство может гораздо лучше справиться с воспитанием здоровых граждан. Другие считали, что государство должно просто поддерживать родителей в совмещении работы с воспитанием детей с помощью множества дополнительных услуг.

В. Дюшен, педагог, в 1921 году составил детально проработанный план, в котором доказывал, что эгоистический дух семьи несовместим с социалистической этикой. Семья, писал он, противопоставляет «свои интересы общественным, считая, что лишь люди, связанные кровными узами, являются теми людьми, о которых нужно заботиться, которым нужно помогать». Матери приносили детям больше вреда, чем пользы, поскольку даже «мать-педагог» была не способна «достаточно объективно подойти к своему ребенку». Дюшен составил тщательно продуманный план создания целых детских поселений и городов, в которых проживало бы от 800 до 1000 детей в возрасте от 3 до 18 лет. Дома должны быть разделены по возрасту и полу, возглавлялись бы специально подготовленными педагогами, а управлялись бы советом, состоящим из детей, учителей и технического персонала. Дюшен даже планировал выезды, во время которых дети в поселениях посещали бы свои семьи, чтобы увидеть «изнанку жизни»[81]. Мрачный взгляд Дюшена на родительскую роль разделял Гойхбарг, автор Семейного кодекса. Гойхбарг призывал родителей отказаться от «узкой и неразумной любви к детям». По его мнению, государственное воспитание «дает гораздо лучшие результаты, чем частный, индивидуальный, ненаучный и нерациональный уход отдельных „любящих“, но невежественных в деле воспитания родителей»[82]. Дюшен стремился создать демократические, общинные организации, чтобы противостоять иерархическим, авторитарным отношениям в семье. И он, и Гойхбарг рассчитывали заменить наукой любовь, «рациональностью» педагогов – «неразумие» родителей.

Коллонтай была менее критична к родителям, но и она предвидела значительное расширение роли государства. По ее мнению, ослабление связи между родителями и детьми было исторически неизбежным. При капитализме экономическая нужда не позволяла родителям проводить время с детьми. Вынужденные работать в раннем возрасте, дети быстро обретали экономическую независимость: «Исчезает прежнее повиновение, родительская власть слабеет». Ссылаясь на изображение семьи, данное Энгельсом в книге «Положение рабочего класса в Англии», она заключила: «Точно так, как отмирает домашнее хозяйство, так все меньше и меньше остается таких обязанностей в семье по отношению к детям». Коммунизм завершит этот процесс. «Общество вскормит его [ребенка], даст ему воспитание, образование», – предсказывала Коллонтай, хотя родители по-прежнему будут сохранять эмоциональную связь со своими отпрысками. Женщины получат возможность совмещать материнство и работу, не беспокоясь о благополучии своих детей. По мнению Коллонтай, женщина будет рожать, а затем возвращаться «к работе, которую она выполняет для большой семьи-общества». Дети росли в яслях, детском саду, детской колонии и школе под присмотром опытных нянь и учителей. И когда бы мать ни захотела увидеть своего ребенка, «она должна была только сказать слово»[83].

Теттенборн придавала большую значимость связи родителей и детей, хотя и она представляла себе расширение роли государства. Введение государственного воспитания, по ее мнению, не «равносильно отстранению родителей от детей», но позволит им проводить больше времени вместе. Социализированное воспитание детей будет организовано демократическим путем. Счастливо представляя себе будущее, она писала: «Мы будем тогда в совершенно демократическом обществе. Воспитательные комитеты будут состоять из родителей – мужчин и женщин – и из воспитателей»[84].

Таким образом, советские теоретики расходились во мнениях о том, насколько велика будет роль родителей в воспитании детей, но все они соглашались с тем, что государство будет оказывать существенную помощь и что материнство больше не будет отвлекать женщин от работы и общественной жизни. Самое важное, что, поскольку государство возьмет на себя большую часть бремени по воспитанию детей, семья потеряет еще одну социальную функцию, которая исторически обеспечивала ей основу для существования. По словам правоведа Якова Бранденбургского, «мы, несомненно, движемся к социальному кормлению детей, к обязательным бесплатным школам, к широчайшему социальному обеспечению за государственный счет». И по мере того, как «правительство развивается и крепнет, как его помощь становится все более реальной, широкая семейная группа будет постепенно исчезать»[85].

В общем, советские теоретики считали, что переход к капитализму преобразил семью, подорвав ее социальные и экономические функции. При социализме она будет отмирать, а при коммунизме полностью прекратит свое существование. По словам Коллонтай, «семья, лишенная всяких хозяйственных задач, не несущая ответственности за подрастающее поколение, не служащая более для женщины основным источником ее существования, перестает быть семьей. Она суживается, превращаясь в союз брачной пары, основанной на взаимном договоре»[86].

Таким образом, большевики предложили, казалось бы, простое решение проблемы угнетения женщин. Однако их предписания, несмотря на внешнюю простоту, основывались на сложных предположениях об источниках и смысле освобождения. Во-первых, они имели в виду, что домашний труд должен быть почти полностью удален из дома. Он не должен был перераспределяться между представителями разных полов внутри семьи. Большевики не призывали мужчин участвовать в «женском труде», а стремились просто перенести эти задачи в общественную сферу. Хотя они часто отмечали, что мужчины должны «помогать» женщинам по дому, они не ставили перед собой в полной мере задачу перестройки ролей представителей разных полов в семье.

Во-вторых, они полагали, что женщины станут свободными только в том случае, если войдут в мир наемного труда. Вместо того чтобы пересмотреть ценность, которую общество придавало работам, выполняемым женщинами дома, они отвергали домашний труд как вызывающий отупление исток политической отсталости. Только отдельная заработная плата могла обеспечить женщинам экономическую независимость и доступ к более широкому общественному миру. Для экономического и психологического освобождения женщины должны были стать более похожими на мужчин, а точнее на работников мужского пола.

В-третьих, большевики не придавали большого значения сильным эмоциональным связям между родителями и их детьми. Они полагали, что большую часть необходимой заботы о детях, даже младенцах, можно переложить на плечи оплачиваемых государственных служащих. Они не придавали значения роли связи матери и ребенка в выживании и раннем развитии младенцев, хотя даже самое поверхностное знакомство с работой дореволюционных домов подкидышей показало бы шокирующе низкий уровень выживаемости младенцев в специальных учреждениях и препятствия для здорового развития детей[87]. По мнению многих теоретиков, проблемы, создаваемые детьми, были почти идентичны проблемам домашней работы. Поэтому и решения их были примерно такими же.

В-четвертых, социалистическое видение освобождения содержало в себе определенное напряжение между личностью и коллективом или государством. Хотя большевики выступали за личную свободу человека и устранение религиозного и государственного авторитета в вопросах сексуального выбора, они предполагали, что государство возьмет на себя задачи по воспитанию детей и домашнему труду. Таким образом, хотя большевистская идеология пропагандировала либертарианскую свободу личности, она также неизмеримо повышала социальную роль государства, устраняя такие посреднические органы, как семья. В идеале личность и коллектив находились в диалектическом равновесии, причем свобода первой обеспечивалась повышенной заботой и ответственностью второго. В этом смысле видение сексуальной свободы не сильно отличалось от Марксова обещания творческой самореализации личности в условиях широко социализированной экономики. Однако этот идеал характеризовался нарушением равновесия, и напряжение между индивидуальной свободой и мощным ростом государственных функций и контроля порождало все более жестокую борьбу в начале 1930-х годов.

Очищенное от прикрас, большевистское видение основывалось на четырех главных принципах: свободные отношения, эмансипация женщин через наемный труд, социализация домашнего труда и отмирание семьи. Каждый из них имел свою собственную историю, хотя они возникали в разные моменты. Сначала развивалась идея свободных отношений, проявлявшаяся еще в Средние века и снова в XVII веке, но в отрыве от стремления к освобождению женщин. За ней в XVIII веке последовали дискуссия о равноправии женщин и растущее осознание их угнетения. В XIX веке свободные отношения и эмансипация женщин были спаяны с требованиями социализации домашнего труда и отмирания семьи, которые теперь подкреплялись большим акцентом на государство как основной источник социального обеспечения. Большинство этих идей родилось и поддерживалось движениями за более справедливый, коммунальный социальный порядок. Проследив их истоки и развитие, можно определить интеллектуальные основы большевистской мысли о женщинах и семье и предположить, что было нового и оригинального во вкладе поколения революционеров, пришедших к власти в 1917 году.