Эффект Хайдера – Зиммель, проявляющийся в психологических лабораториях или в реальных ситуациях, таких как Захват Капитолия, показывает, что мы слабо контролируем истории, которые возникают у нас в голове, когда мы смотрим на мир со стороны.

Это приводит в замешательство и вызывает серьезные разногласия. Но из знания об эффекте Хайдера – Зиммель можно получить что-то хорошее: более конструктивный и сострадательный подход к тем нарративам и основанному на них поведению, которые мы считаем неприемлемыми.

Подумайте о своих собственных политических взглядах, которые в значительной степени формируют нарративы, определяющие вашу реальность. Близнецовый метод исследований показывает, что за то, что вы относитесь к левому или правому идеологическому спектру, на 30–50 % ответственны ваши гены[224]. А остальные 50–70 %, очевидно, объясняются вашим окружением – вашей культурой, вашей семьей и историями, на которых вы выросли.

Все мы являемся продуктом той или иной комбинации генетики и социальной обусловленности, а это означает, что наши личные склонности и черты характера не являются самостоятельными. Например, вы не выбирали свой мозг. Вы не выбирали своих родителей или гены, которые они вам передали, или их подход к вашему воспитанию.

Вы не выбирали, родиться или не родиться психопатом, и не выбирали отказаться от ужасного детства, которое могло бы превратить вас в психопата. Вы не выбирали не родиться в обстановке грязи, нищеты и невежества, из-за чего крайне маловероятно, что вы когда-нибудь прочтете эту книгу в зрелом возрасте. Вы неразумно выбрали генетически обусловленные черты характера – сердечность или холодность, напряженность или пофигизм, любопытство или замкнутость, импульсивность или сдержанность, – которые сделали вас таким, какой вы есть – будь вы ленивый лодырь или решительный победитель.

Здесь не место углубляться в дебаты о свободе воли[225]. Я просто отмечу, что исследования показывают, что наша воля гораздо менее свободна, чем думает большинство из нас.

Вот жуткая правда: если бы вы были подключены к соответствующему лабораторному оборудованию, нейробиологи смогли бы увидеть, как ваш мозг принимает решение (скажем, пошевелить запястьем) еще до того, как вы осознали, что выбор сделан. «Один факт теперь кажется неоспоримым, – пишет нейробиолог Сэм Харрис. – За несколько мгновений до того, как вы осознаете, что будете делать дальше, – в то самое время, когда вам субъективно кажется, что у вас есть полная свобода вести себя так, как вам заблагорассудится, – ваш мозг уже определил, что вы будете делать. Затем вы осознаете это ”решение» и верите, что находитесь в процессе его принятия»[226]. Опять же, здесь не место вдаваться во все сложные детали, но эти нейробиологические эксперименты дополняют многочисленные исследования в области гуманитарных наук, показывающие, что нашим поведением в значительной степени управляют скрытые факторы, импульсы, о которых сознательный разум не имеет ни малейшего представления[227]. Большинство из нас решительно сопротивляется идее несвободы воли, не в последнюю очередь потому, что это глубоко противоречит субъективному ощущению того, что мы контролируем свой собственный разум. Люди также опасаются, что доктрина о несвободе воли станет скользкой дорожкой к моральному релятивизму и даже нигилизму. Сомнение в свободе воли действительно имеет очень серьезные моральные последствия. Но все это к лучшему. Еще раз процитирую Харриса: «Я думаю, что потеря чувства свободы воли только улучшила мою этику – за счет усиления чувства сострадания и всепрощения и уменьшения моего чувства права на плоды моей собственной удачи»[228].

Позвольте мне высказать свое мнение настолько определенно, насколько я могу: все доказательства говорят о том, что мы несем ответственности за умные или глупые истории, которые наполняют наши головы, не более, чем впадина в земле ответственна за наполнение ее чистыми или зловонными водами. Если это правда, то это бросает вызов некоторым из самых глубоких и ценных иллюзий, порождаемых нарративной психологией. Если свобода воли (по крайней мере, в том смысле, в каком мы обычно об этом думаем) нереальна, то и злодеи (по крайней мере, в том смысле, в каком мы обычно о них думаем) тоже не реальны.

Взгляните на это с другой стороны: мы лично добыли лишь крупицы из той информации, которая заполняет наши головы. Наши знания в подавляющем большинстве основаны на том, что нам рассказывали люди, и многое из этого сомнительно. Это означает, что у людей «неправильные» убеждения во многом потому, что они доверяют не тем авторитетам. Поэтому мы должны стремиться отделить наши суждения об истинности той или иной веры от наших моральных суждений о ее носителях. Для нас естественно прийти к выводу, что люди с плохими убеждениями – это плохие люди. Но этот вывод совершенно не логичен. «Плохие люди», в основном, – это просто те, кто имел несчастье сначала столкнуться с неподходящими рассказчиками, а затем поверить им.

Такой образ мышления лишает нас упрощающих и утешительных вымыслов, в то же время лишая нас экстаза ханжества. Но это дает нам нечто лучшее: более милосердный взгляд на человеческую деятельность, а вместе с ним и шанс достучаться друг до друга. Когда «они» – кем бы ни были эти ваши «они» – смотрят на мир и видят истории, которые неприятно расходятся с вашими собственными, поймите, что их, возможно, следует жалеть, иногда бояться, но не презирать. И если вы это сделаете, то больше шансов, что «они» окажут вам такую же любезность.