По словам английского поэта и философа Сэмюэла Тейлора Кольриджа (1772–1834), наслаждение вымыслом требует «добровольного отказа от недоверия» – осознанного решения[50]. Мы говорим себе: «Ну, я знаю, что эта история о битве Беовульфа с Гренделем – чушь собачья, но я собираюсь на время отбросить свой скептицизм, чтобы насладиться этой историей». Но это работает не так. Мы не намеренно и добровольно отказываемся от недоверия. Если история интересная, если у рассказчика есть стиль и мастерство, наше недоверие исчезает само собой. Подумайте о метафорах, которые мы обычно используем, чтобы описать, на что похожи истории. Повествовательный перенос – это всегда что-то, что делается с нами, а не нами самими. Это сила, которой мы подчиняемся, а не то, что мы контролируем.

Мы думаем о рассказчиках как о метафорических громилах, которые одолевают нас и подавляют – они цепляют, захватывают, приковывают и пронзают насквозь.

Или мы думаем о них как о метафорических Свенгали[51]. – они гипнотизируют, завлекают, завораживают и притягивают к себе.

Или же рассказчики – это влюбленные: они увлекают, одурманивают, опьяняют и соблазняют.

Или же рассказчики – это силы природы, это реки или ветры, которые подхватывают нас и уносят прочь.

Или рассказчики – могущественные колдуньи, они очаровывают, околдовывают и привораживают.

Мы прибегаем к метафорам, когда нам не хватает языка для прямого описания.

Мы говорим не о том, что история – это Х, а о том, что она похожа на Х. Но из приведенной выше подборки метафор мы получаем четкое представление о том, что такое история на самом деле: это наркотик. Чтобы понять, что я имею в виду, рассмотрим одно из моих любимых исследований, в котором описывается трагикомическая привлекательность человеческого существа[52]. Исследователи из Гарварда и Университета Вирджинии приводили испытуемых в лабораторию, где им приходилось выбирать между двумя орудиями пыток. Первый вариант состоял в том, чтобы нажать кнопку, которая обеспечивала бы им безопасный, но все же крайне неприятный удар электрическим током. Две трети мужчин, участвовавших в исследовании, предпочли этот вариант, несмотря на тот факт, что, во-первых, все они уже подвергались подобному удару током на более ранней стадии исследования, и во-вторых, все заявили, что заплатили бы деньги, чтобы избежать этого неприятного опыта в будущем.

Так почему же все эти люди, которым так не понравилось пропускать через себя ток, тем не менее, снова подвергли себя электрическому разряду? Это было потому, что альтернативное орудие пытки, простой стул, казалось еще хуже. Испытуемым предлагалось посидеть на стуле целых десять минут и просто подумать. Им больше нечего было делать, сидя на этом стуле. Комната была пуста. Они не могли проверить электронную почту, не могли воспользоваться своими телефонами, ни с кем не могли поговорить и даже не могли почитать надписи на обратной стороне коробки с кукурузными хлопьями. Они просто должны были сидеть и думать обо всем, о чем заблагорассудится. «Какой кошмар, какой кошмар», – должно быть, подумали мужчины, когда бросились к кнопке, которая разрядом электрического тока выбила бы вообще все мысли из их головы.

В этом исследовании также приняли участие женщины. Но только (только?) 25 % из них предпочли болезненные ощущения спокойному сидению и размышлениям[53].

Несколькими страницами ранее я несколько резко отмахнулся от эскапистской теории повествования. Но теперь я признаю, что эскапизм, хотя и не является адекватной теорией привлекательности повествования, является его важной частью[54]. Психологические исследования показывают, что наш разум постоянно блуждает – под бесконечный треп закадрового голоса. Я называю этот внутренний голос «Великой болтливостью». Мы считаем, что Великая болтливость – это синоним нас самих, нашего собственного эго, даже если мы не можем контролировать то, что он говорит.

Кроме того, как показывает эксперимент с электрошоком, большинство из нас не очень-то любят свою собственную бесконечно разговорчивую компанию. Чрезмерная болтливость может быть нашим постоянным спутником, но также и нашим мучителем. Исследования показывают, что, когда голос звучит у нас в голове, мы не так счастливы, как в те благословенные моменты, когда можем наконец заставить его замолчать – даже если для этого приходится отключать голос небольшими электрическими разрядами[55].

Блуждание ума, конечно, не так уж плохо[56]. Но когда мы стремимся получить удовольствие, мы в основном гонимся за переживаниями, которые помогут нам заткнуть наш внутренний голос, нашу Великую болтливость. Состояния удовольствия для нас практически синонимичны временному затыканию рта неиссякаемо придирчивому внутреннему монологу. То, к чему мы стремимся, чтобы уменьшить психическую боль и усилить удовольствие – секс, фильмы, увлекательные беседы, спорт, наркотики в рекреационных целях, видеоигры, медитация осознанности, залипание в TikTok и состояния потока любого рода (ощущение того, что мы «в ресурсе») – во многом потому, что они обеспечивают временный отпуск из тюремной камеры наших собственных черепов, где мы пожизненно заперты с человеком, который попросту Никогда. Не. Заткнется.

Таким образом, истории действительно являются своего рода спасением. Но они помогают убежать не только от наших личных проблем или проблем окружающего мира. Все гораздо глубже. Они позволяют убежать от самих себя. Повествовательный перенос ценится не только за то, куда он нас доставляет, но и за то, откуда он нас забирает: из нашей собственной скучной компании. Дар рассказчиков, как заметила Вирджиния Вулф, заключается в «полном избавлении от эго»[57]. Когда мы увлечены хорошей историей – когда смотрим любимое телешоу или читаем триллер, от которого не можем оторваться, – наш гиперактивный разум наконец-то успокаивается и сосредотачивает внимание, часто на несколько часов. Медитирующим требуются годы целенаправленных тренировок, чтобы хотя бы приблизиться к тому уровню осознанного присутствия, которого мы все естественным образом достигаем, просто слушая Radiolab.

Конечно, повествование не считается наркотиком, если вы узко определяете наркотики как химические вещества. Но истории – это все равно то, что мы «принимаем», чтобы в буквальном смысле изменить химический состав нашего мозга[58]. Как и другие наркотики, мы используем истории, чтобы облегчить нашу боль, одиночество и тяжелую работу. И точно так же, как другие наркотики, рассказ погружает нас в измененное состояние сознания, которое можно сравнить с гипнотическим трансом или даже псилоцибиновым[59] трипом. Когда мы переносимся в галлюцинаторное царство истории, наши умы опустошаются, наши бесконечно бурлящие потоки сознания замирают, а время летит незаметно. Когда «активные ингредиенты» истории[60] – сюжет, тема, персонаж, стиль и так далее – умело подобраны, мы погружаемся в состояния повышенной восприимчивости мозга, которые передают нас во власть рассказчика.

Это прекрасно. Все положительные эффекты историй проистекают из психоактивных свойств этого наркотика – из того влияния, которое он порождает.

Это пугающе. Все негативные эффекты также проистекает из влияния, которое оказывает этот наркотик[61].