Когда моей старшей дочери было около трех лет, она разработала простую теорию, объясняющую чудо телевидения: ей казалось, что внутри телевизора живут крошечные человечки, потому что крошечные человечки на самом деле жили внутри телевизора.

Многие дошкольники придерживаются той же теории. Если вы покажете им изображение ведерка с попкорном на экране телевизора, а затем спросите, что произойдет, если перевернуть весь телевизор, большинство ответит, что попкорн рассыплется[34]. «О, как мило!» – думаем мы про себя. «Очаровательные маленькие обезьянки еще не поняли, что телевидение показывает репрезентации, а не реальность». Но когда дело доходит до того, что мы путаем репрезентацию с реальностью, мы все становимся бестолковыми обезьянками.

Взрослые знают, что в телевизоре нет живых людей. Но мы все равно пугаемся, когда смотрим фильм ужасов, как будто серийный убийца существует на самом деле. Мы смотрим грустный фильм, как будто у нас была настоящая невеста, и она действительно умерла. Эти процессы в мозге настолько древние и глубоко укоренившиеся, что мы не в состоянии избавиться от них. В конце концов моя дочь узнала, что в телевизоре нет маленьких человечков. Но это не помешало ей видеть кошмары после просмотра фильма ужасов, когда она стала подростком. Два исследователя медиа из Стэнфордского университета, Клиффорд Насс и Байрон Ривз, называют это глубокое смешение медиа и реальности «уравнением медиа», и его легко понять, даже если вы плохо разбираетесь в математике. Вот оно:

Медиа = Реальная жизнь

Насс и Ривз отмечают, что человеческий мозг не эволюционировал для того, чтобы справляться с окружающей средой, насыщенной реалистичными моделями людей и предметов. Наш мозг завершил большую часть своей эволюции еще в каменном веке, когда не было фотографии, кино и объемного звука Dolby. Поэтому, когда мы видим в историях убедительные изображения людей или убедительные симуляции человеческой жизни, наш мозг рефлекторно обрабатывает их так же, как реальные события. Но дело не только в этом, потому что, согласно данным Насса и Ривза, люди почти так же воспринимают текстовые и устные формы сторителлинга. Люди – это животные, рассказывающие истории, по крайней мере с тех пор, как около пятидесяти тысяч лет назад появились люди современного типа поведения. Поэтому нашу склонность увлекаться историями, как если бы они были реальными, нельзя полностью объяснить несоответствием между представлениями о каменном веке и современными развлекательными технологиями.

Насс и Ривз опубликовали «уравнение медиа» в 1996 году, и за четверть века, прошедшего с тех пор, количество подтверждающих данных значительно возросло. Возьмем хорошо изученный феномен парасоциального взаимодействия – повсеместную тенденцию реагировать на персонажей историй так же естественно, как мы реагируем на реальных людей[35]. Психопатические преступления Джоффри Баратеона в сериале «Игра престолов» вызывают у нас отвращение, и мы изливаем свою злость в Интернете, как будто не в курсе, что Джоффри – всего лишь молодой человек по имени Джек Глисон, который умеет изображать жестокость.

И, к несчастью для Глисона, на этом все не заканчивается. В ходе исследований люди предполагают, что характеры актеров похожи на характеры их персонажей, даже когда психологи прилагают все усилия, чтобы убедить их в обратном[36]. Конечно, на сознательном уровне все знают, что актеры просто играют. Но глубинные, темные уголки нашего мозга не могут забыть того, чему научила их та или иная история.

Я не хочу преувеличивать. Когда вы читаете или смотрите ужастик, ваше сердце бьется не так сильно, как если бы вы на самом деле боялись за свою жизнь. Но в равной степени было бы неверно недооценивать эмоциональную и физиологическую силу истории. Вымысел – это не правда. Монстры – ненастоящие, раны – тоже. Но они оставляют настоящие шрамы. Когда ученые попросили людей описать в средствах массовой информации что-то, что их травмировало, 91 % людей рассказали вымышленные страшные истории, а не кадры реальных ужасов, таких как массовые расстрелы или теракты 11 сентября. Страшные истории вызывали симптомы, напоминающие ПТСР, посттравматическое стрессовое расстройство, включая навязчивые мысли, бессонницу и страх остаться в одиночестве. У многих людей тревога, вызванная такими фильмами, как «Челюсти» и «Кошмар на улице Вязов», сохранялась в течение многих лет, и 25 % из них сообщили о продолжительном воздействии на них шесть лет спустя[37].

«Уравнение медиа» Насса и Ривза связано с переносом повествования – возможно, самой важной концепцией в науке об историях[38]. Перенос повествования – это восхитительное ощущение, когда открываешь книгу или включаешь телевизор и мысленно переносишься из нашей обыденной реальности в альтернативные сюжетные миры. Перемещаясь, мы частично отделяемся не только от реального мира, но и от самих себя. Мы так сильно отождествляем себя с главным героем хорошей истории, что забываем о своем личном багаже – наших предвзятых представлениях, наших глупых предрассудках. И мы способны видеть жизнь глазами даже тех людей, что совершенно на нас не похожи. Именно это делает историю таким мощным фактором перемен. Умы, которые закрыты в реальной жизни, распахиваются в сториландии.

Что возвращает меня к девушке, которая все еще стоит там, в лесу, и смотрит на громилу на другой стороне поляны. Теперь, когда я думаю об этом, я не знаю наверняка, как девушка оказалась в том шкафу. И я понятия не имею, что с ней будет дальше – станет ли она крутой героиней или несчастной девушкой, попадет ли она в триллер или в трагедию. Я знаю только одно наверняка: я воплотил свои мысли в жизнь и теперь наблюдаю за ней. Я бог в ее маленьком мирке. И поскольку я всемогущ в своем царстве – и в основном доброжелателен – девушка не встретит ни одного монстра, с которым не сможет справиться, ни одной травмы, с которой не сможет справиться.

Но независимо от того, как я решу изложить историю девушки, если я смогу перенести вас в те леса, вы будете в моей власти. Чем сильнее перенос, тем отчетливее вы ощущаете страх, видите кровь и слышите хруст листьев – и тем крепче моя хватка. Если бы эта история была о молодой женщине, которой угрожает сбежавший пациент психиатрической больницы, я мог бы заставить вас больше поддерживать суровые приговоры преступникам с психическими заболеваниями.

Я знаю это, потому что в своем новаторском исследовании повествовательного переноса психологи Мелани Грин и Тимоти Брок использовали точно такую историю, чтобы добиться именно такого эффекта[39]. С другой стороны, возможно, моя история о девушке, попавшей в беду, не такая банальная, как кажется. Может быть, я просто настраиваю вас на неожиданный поворот сюжета: это девушка психически больна, а не мужчина (в конце концов, именно она, думает, что может летать). Находясь в состоянии опасного психического срыва, девушка не может понять, что этот большой человек – ее собственный любящий отец, который отчаянно пытается спасти ее. Если бы я хорошо рассказал эту историю, я мог бы заручиться вашей поддержкой правительственных программ, направленных на людей с психическими заболеваниями и их семьи, испытывающие трудности.

Но если бы я хотел повлиять на политику в области психического здоровья, не было бы намного проще и быстрее отказаться от этой истории и просто изложить факты и аргументы? Абсолютно. Но зачастую это менее эффективно. Встречаясь с аргументами, основанными на фактах, мы приводим свою защиту в состояние повышенной готовности. Мы критичны и подозрительны, особенно когда эти аргументы противоречат нашим существующим убеждениям. Но когда мы погружаемся в историю, мы ослабляем свою интеллектуальную защиту. Как выразились исследователь сторителлинга Том ван Лаер и его коллеги, проанализировав все соответствующие исследования в области науки об историях, «повествовательный перенос – это психическое состояние, которое производит устойчивый эффект убеждения без тщательной оценки и аргументации»[40]. Другими словами, сильные рассказчики в конечном итоге обходят процессы, происходящие в мозге при отборе и оценке утверждений. Они могут внедрять информацию и убеждения – часто довольно сильные – без какой-либо рациональной проверки.

Но что такое история, в конце концов? В хорошей библиотеке полки прогибаются под тяжестью сводящих с ума попыток провести зыбкую грань между тем, что считается историей, и тем, что таковым не является. Для целей этой книги я отказываюсь от всего этого в пользу последовательности метафор, которые передают, на что похожи истории (сила, необходимый яд и многое другое) в сочетании с базовым понятием, основанным на здравом смысле. В широком смысле, история или нарратив – я использую эти термины взаимозаменяемо – это просто рассказ о том, что произошло, будь то описание того, что произошло в реальном мире, или в выдуманном.

Вот история, о которой точно не пойдет речь в этой книге: «Я проснулся сегодня утром, пошел в магазин за хлебом, а затем съел его, читая газету». Это то, что можно назвать прозрачным повествованием – попыткой эффективно передать информацию из одной головы в другую. Прозрачное повествование не обладает особой силой воздействия.

Эта книга о том, что можно назвать образным повествованием. Образное повествование подчиняется строго стереотипной структуре, которую я подробно опишу в главе 4 и которая применима независимо от того, где находится история на континууме фактов и вымысла. На данный момент достаточно сказать, что сюжетные повествования обычно фокусируются на борьбе главных героев, почти всегда основаны на каком-то скрытом или явном моральном конфликте и в конечном итоге приводят не только к описанию того, что произошло, но и к выражению того, что все это значило.

Образные истории – это инструменты создания смысла, и они могут оказывать огромное влияние не только на отдельных людей, но и на целые цивилизации.