Они сожгли ее мужа, сына и поле.
Она взяла пепел, смешала с водой и вымыла руки.
Трава в том месте больше не росла, но все путники говорили: земля там теплая.
Темнота в камере казалась густой и давящей. Сырость висела в воздухе, каменные стены леденили спину, а запах ржавого железа и плесени напоминал о смерти. Где-то за стеной капала вода – медленно, упорно, как отсчет оставшихся часов.
Напротив меня лежал Эжен – избитый, с перекошенным лицом и запекшейся кровью на губах. Слева, прислонившись к стене, сидел Наставник – когда-то строгий и энергичный, теперь – тень самого себя. А между ними – я.
Кем бы я теперь ни был.
– Ну что, принц, – хрипло произнес Эжен, – ты уже составил план побега?
Я усмехнулся.
– Конечно. План созрел, как только я переступил порог этой дыры. Но мне все еще интересно посмотреть, чем закончится спектакль.
– О, мне хоть сейчас на сцену. Выгляжу как герой баллад. – Эжен закашлялся. – Только без баллад. Полцарства за глоток воды. Или за новый подбородок.
– Скажи это на площади, – ответил я. – Публика оценит.
Он замолчал ненадолго, потом тихо добавил:
– Прости. За Бастарию. За ту ложь. Я думал, что играю против врага… а играл против тебя. Как последний дурак.
– Я давно простил. Потому что на твоем месте поступил бы еще хуже.
Эжен вздохнул.
– Скажи правду… Мы проиграли?
– Что это за вопрос, весельчак Эжен? Быстро же ты опустил руки.
– Да ну тебя, – проворчал он. – Они мне их сломали. Вот посмотрю на тебя после твоей казни.
– Посмотришь, – ответил я с прежней дерзостью. – Я тебе даже место в первом ряду приобрел.
– Щедро.
– И не опаздывай. Деньги за билеты не вернут.
Мы оба рассмеялись – без звука, одним дыханием. Но в этом смехе было все: дружба, боль, годы, проведенные бок о бок. И я вдруг понял: как бы со мной ни обходились в Бастарии, именно связь между Иниго, Эженом и стражем Александром делала службу те три года похожей на университетские будни. Мы лезли в неприятности, как мальчишки за сладостями, и нас сурово отчитывали. Их – даже дважды: сначала при мне, потом отдельно, потому что они должны были меня оберегать. А я, кажется, берег себя из рук вон плохо.
Вдруг Наставник, до этого молчавший в углу, запел – монотонно, на одной ноте:
– Тик-так, тик-так, петля все ближе… тик-так, тик-так, старик все тише…
– Тише, – строгим эхом повторил я. – Мне надо сосредоточиться.
– На чем? – спросил Эжен.
– На беседе с Астраэлем.
Не без труда приподняв лохматую голову, Эжен повертел ею и задумчиво хмыкнул.
– Но императора здесь нет.
Я улыбнулся, оценив его шутку.
– Он позовет меня. Скоро. Вот увидишь.
– Тяжело быть тобой, – вздохнул Эжен. – Хорошо, что я увлекаюсь только растениями и своей женой.
Я посмотрел на него – на друга, который шел за мной в самое пекло, даже если порой сам подливал туда масло.
– Поспи, – сказал я мягко. – Завтра тяжелый день.
Он закрыл глаза. Наставник кивнул – едва заметно, как когда-то на тренировках, когда я наконец делал все правильно.
Я подсел ближе к Эжену, чтобы он чувствовал мое дыхание, а не леденящее одиночество каменного мешка.
И тишина вдруг изменилась. Капля за стеной будто упала ближе.
Я замер.
Сначала раздался звон ключей. Потом – шаги. Три шага, пауза, еще три.
И я знал, что пришли за мной.