Свести причины падения Западной Римской империи к какому-то одному фактору явно невозможно. В этом событии (или, точнее, процессе) четко отразилась многофакторность истории. Действия самых разнообразных и объективных, и субъективных факторов привели римский Запад к его трагическому концу.

Одной из самых характерных черт Поздней империи было несовпадение формы и содержания, видимости и реальности. Формально римское государство оставалось res publica populi Romani, а фактически было абсолютной монархией. Империя оставалась Римской (Imperium Romanum), но сам Рим уже давно не был ее политическим центром, сохраняя в то же время свое символическое значение. Наряду с Римом официальной столицей являлся и Константинополь, а на Западе резиденцией императора стала в конце концов Равенна. Но если Константинополь довольно скоро превратился в один из самых больших и процветающих городов империи, то Равенна оставалась лишь административным и частично военным центром, не имевшим экономического значения. Государство официально оставалось единым, хотя и управлялось двумя августами (отсюда и стремление западных узурпаторов или их фактических создателей добиться признания восточного коллеги), и это подчеркивалось изданием законов от имени обоих императоров, однако реально это были два отдельных государства, проводившие порой (и довольно часто) различную политику и признававшие законы другой части, только если это было выгодно. После издания кодекса Феодосия такое положение было закреплено юридически: любой закон, изданный одним императором, признавался его коллегой только после публикации уже им самим. Такое несовпадение формы и содержания видно и на административном уровне. Формально префект претория являлся вторым лицом после императора, но реально эта должность была сведена на региональный уровень, на котором он к тому же делил власть с военными командирами, с течением времени становившимися более значимыми фигурами, чем префекты. Так же формально, как об этом уже говорилось, высшим сословием Империи считались сенаторы, но это сословие как целое, а не отдельные его члены, не играло почти никакой роли в политической жизни государства за исключением, может быть, некоторых моментов, обычно в периоды политического вакуума.

При всей своей власти императоры формально не являлись наследственными правителями. Римская монархия юридически оставалась не династической, а избирательной. «Избирателем» была обычно армия, хотя в отдельных случаях эта роль переходила к сенату. Учитывалось происхождение будущего императора, а также обладание им точно не определенной «доблести» (virtus), под которой прежде всего подразумевалось следование римским традициям, как они понимались в то время. Как говорилось ранее, каждый император стремился передать власть своим сыновьям, но для этого должен был заранее принимать определенные меры. Обычным было назначение сыновей соправителями, и те становились полноправными августами после смерти отцов. На руку таким стремлениям императоров было и широкое распространение в обществе и особенно в армии династических чувств, в большой мере основанных на римском представлении о «наследственном счастье». Заново пришедшие к власти императоры стремились тем или иным образом породниться с ранее правившей фамилией и, таким образом, представить себя продолжателями династий.[272] Однако все это было обычаем, а не законом, и это, как уже в свое время отмечалось, делало императорскую власть относительно хрупкой.

Абсолютная монархия не может существовать без развитой бюрократической системы. И она была создана в эпоху домината. Ее рекрутирование не было связано с тем или иным сословием или общественным слоем. В принципе каждый способный человек имел шанс сделать в римской бюрократической системе блестящую карьеру. Примеры людей, из самых низов поднявшихся на самый верх чиновничьей лестницы, довольно многочисленны. Таким был, например, Аблабий, ставший чуть ли не вторым человеком в Империи после Константина I. Единственным принципом подбора кадров официально являлась пригодность кандидата к его должности. На деле же огромную роль играли личные связи и элементарная коррупция. Огромное значение имела «близость к телу». Об этом ясно свидетельствует все возраставшая роль евнухов, которые благодаря своей приближенности к императору или императрице из бывших рабов превращались во всесильных фаворитов, занимая официальные посты на самом верху имперской бюрократии. Демократический, казалось бы, принцип назначения из любых слоев общества обернулся полной независимостью от любого слоя и полной зависимостью от начальства. В конечном итоге римская бюрократия оказалась самостоятельной силой, никак не связанной с интересами управляемых и основанной на чисто вертикальной связи, на вершине которой находился император.

Как и всякой бюрократии, римской была присуща всепроникающая коррупция. Попытки императоров ее ликвидировать были безуспешны. Валентиниан I упорно боролся с ее проявлениями на нижнем уровне, но был вынужден мириться с коррупцией «верхов», ибо без этого потерял бы всякую реальную возможность управлять государством. Легализация Феодосием I уже давно распространившейся практики покупки должностей фактически узаконила коррупцию в римской бюрократической среде. В таких условиях в рядах римского чиновничества не мог не возникнуть «конфликт интересов», и далеко не всегда он разрешался в пользу государства. В качестве примера можно вспомнить только один факт — поведение главы императорской канцелярии Ремигия при Валентиниане I. И этот пример не единственный.

Дело было, однако, не только и даже не столько в коррупции, сколько в невозможности в римских условиях сделать бюрократическую систему столь значительной, чтобы пронизать ею все ступени управления. В Римской империи на это не хватило бы никаких средств. В Империи почти не было государственного хозяйства, а те отрасли, которые имелись, занимались лишь удовлетворением первых нужд армии в вооружении и обмундировании (оружейные fabricae и ткацкие мастерские), а также передвижениями чиновничества и двора, включая императора и ею семью (общественная почта cursus publicus). Их целью не было пополнение государственной казны. Это делалось исключительно за счет различных налогов и пошлин, размеры которых при всей их возраставшей тяжести были не столь огромными, чтобы содержать такую армию чиновничества, которая могла бы дойти до самых низов управления. Поэтому и в Поздней империи сохранялось местное самоуправление. Отношение к нему императорской власти было двойственное. Подчеркивая на словах роль куриалов, она на деле самоуправление всячески ограничивала и в то же время не могла без него обойтись.

Самоуправление формально осталось неизменным, каким оно было и в эпоху принципата, однако реально сильно изменилось. Ранее полномочия местных властей были довольно широкими, теперь они резко сузились. Центральная и региональная власти требовали от местных органов лишь уплаты налогов и сохранения политической стабильности. Именно то, что им все труднее было исполнять эти задачи, и заставляло императоров ставить местное самоуправление под контроль чиновников. Не менее важным было и то, что в самом самоуправлении происходили изменения. Его единицей являлась по-прежнему civitas, состоявшая из города и его округи. Ранее местное самоуправление осуществляла городская знать. Теперь все большую роль играли те слои местной аристократии, что были связаны с сельской округой, на которой находились их владения. Гражданский коллектив, официально остававшийся воплощением данной civitas, фактически распадался. Не только низы не могли формально участвовать в управлении делами своего города, но и значительная часть его верхов реально оттеснялась от этого. Это право все больше сосредоточивалось в руках так называемых принципалов, круг которых был очень ограничен. Между ними и остальными гражданами вырастала пропасть. Конечно, в разных городах и регионах этот процесс фактической ликвидации гражданского коллектива и установления олигархического правления шел разными темпами, но в одном направлении. И эта местная олигархия, сама в значительной степени страдавшая от усиливавшегося государственного гнета, во все большей степени отчуждалась от государства.

В это время в civitates возникает еще один институт, не совместимый с прежней системой самоуправления, — власть епископа. С победой христианства каждый город приобретал своего епископа. Поскольку теперь, по крайней мере официально, все население являлось христианским,[273] то роль главы местной церковной общины, естественно, становилась весьма значительной. Первоначально епископы выступали лишь как посредники в спорах между мирянами, но затем начали фактически диктовать свою волю светским властям. Постепенно в их руках сосредоточивались самые разные стороны местного самоуправления, вплоть до организации обороны от врагов или мятежников. Так, например, Сидоний Аполлинарий был одним из организаторов и руководителей защиты своего города от вестготов. По мере успехов варваров и росшей неспособности центральной власти защитить граждан роль епископов увеличивалась. Такое их положение формализовано было позже, но уже в V в. реальная власть епископа была, по меньшей мере, такой же, а фактически и большей, чем официальных городских властей. Между тем к назначению епископа граждане отношения не имели. Этим занимались высшие церковные власти. На деле значительную роль могли играть и императорские чиновники, и местные магнаты. Так, в Испании последние настояли на сохранении епископского поста за незаконно, с точки зрения церковных иерархов, назначенного человека, даже несмотря на противоположную позицию римского папы. Хотя роль епископа в большой мере зависела от конкретной ситуации, общее движение заключалось во все большем замещении самоуправления епископским авторитетом.

Значительными были и перемены вне городских стен. Основной чертой сельскохозяйственного пейзажа стали, как об этом уже говорилось, латифундии. Их хозяева были в экономическом плане почти самодостаточны. Это не означало полной натурализации хозяйства, но тенденция к ней определенно была. Еще важнее стало изменение роли магнатов в политической и административной жизни Империи. И виллы латифундистов, и поселки их работников, и деревни окрестных крестьян еще больше, чем укрепленные города, являлись объектами нападений варваров. Государство не в силах было защитить их в должной мере, поэтому виллы латифундистов становились центрами обороны от внешних или внутренних врагов. Это наряду с неизбежными экономическими процессами вело к укреплению политического влияния магнатов, порой выходившего далеко за рамки непосредственно их владений. Приведенный выше пример вмешательства окрестных honorati et possesores в проблему назначения епископа в одном из городов Испании наглядно показывает роль латифундиальной знати даже, казалось бы, в чисто церковных вопросах. Еще большей она была в жизни местных крестьян, большинство которых попадало в полную зависимость, не только экономическую, но и политико-административную. Латифундии фактически становились местными органами власти, и центральная власть не только мирилась с этим, но и официально поручала местным магнатам осуществлять те или иные властные функции, включая набор солдат, сбор налогов и защиту от варваров.

С другой стороны, сенаторы, которые в большинстве своем (во всяком случае, на Западе) и были этими магнатами, отстранялись, как об этом тоже уже говорилось, от политической власти. В III в. Галлиен запретил сенаторам военную службу, тем самым лишив их возможности сделать военную карьеру, а позже основные кадры гражданской администрации стали рекрутироваться в основном из средних слоев населения, что не мешало, конечно, некоторым сенаторам (но лично, а не в качестве представителя сословия) подняться до вершин бюрократии. Все это вело к отчуждению римской аристократии от римского государства. Дело дошло до того, что присутствия пятидесяти сенаторов, т. е. всего 2,5 %, официально стало достаточным для принятия любого решения. Это ни в коем случае не означало, что местные сенаторы стремились отделиться от Империи и создать свои отдельные государства. Они все еще чувствовали себя римлянами и не мыслили жизни вне рамок Римской империи. Речь шла не о политическом сепаратизме, а о незаинтересованности магнатов в «общем деле». Если же их интересы выходили за пределы владений, то они, как правило, ограничивались региональными рамками. Это привело, в свою очередь, к соперничеству местных элит. В условиях, когда, начиная с 40-х гг. V в., под властью западного императора остались только Италия и часть Галлии, оно выразилось в борьбе италийской и галльской элит за императорский трон. Попытка Майориана объединить обе группы аристократии с целью более успешной борьбы с варварами не удалась.

Итак, можно сказать, что, с одной стороны, произошел разрыв между государством и классом, экономически господствовавшим в Империи, а с другой — между тем же государством и городской олигархией, тоже рассматриваемой как экономически господствовавший класс, но на уровне civitates. Таким образом, римское государство в эпоху домината постепенно теряет социальную опору, и одной из причин падения Западной Римской империи является отчуждение экономически активных сил от государства.

В этих условиях для своего сохранения государство должно опираться на другие силы — бюрократию и армию. О бюрократии, превратившейся в самостоятельную социально-политическую силу, уже шла речь. Армия в это время тоже трансформируется. Трудности набора, его непопулярность и в широких массах, и среди магнатов, терявших из-за него лучшие рабочие руки, заставляли императоров искать другие пути пополнения армии. Начиная со времени Константина все большую часть вооруженных сил Империи стали составлять варвары. В IV в. они были еще в меньшинстве, но в следующем столетии их оказалось большинство. Статус варваров на римской военной службе был различен, но с течением времени основную варварскую силу в римских войсках стали составлять федераты. Возглавляемые своими соплеменниками, носившими римские титулы магистров, их воинские единицы превращались в самостоятельную и опасную силу. Выступления Алариха на Западе или мятеж Гайны на Востоке были только яркими примерами этого. Таким образом, два основных механизма действенности и самого сохранения государства полностью отделяются от общества, с одной стороны, замыкаясь на главе государства, а с другой — приобретая собственные интересы, порой, а с течением времени все больше не совпадавшие с общегосударственными.

Бюрократия и армия требовали больших расходов. Стоимость содержания войск, естественно, увеличивалась во время военных действий. Так, экспедиция против вандалов стоила Льву I не меньше 7 млн солидов, а может быть, и все девять. При этом возможностей пополнения казны становилось все меньше. Огромна в этом роль варварских завоеваний. По отношению к Империи одни государства, такие как Бургундское королевство, признавали себя официально федератами, другие, такие как Вандальское королевство, провозглашали и получали полный суверенитет,[274] однако в любом случае они избавлялись от римской налоговой системы, а местное население отныне платило налоги не имперской казне, а варварским королям.[275] Узловым пунктом в этом плане стало завоевание вандалами Африки, самой богатой части римского Запада. Недаром после этого события в Западной империи были отменены все налоговые привилегии. В результате возник «заколдованный круг»: чем меньше было возможностей у государства для сбора полноценных налогов, столь необходимых для содержания армии и чиновничества (не говоря уже об императорском дворе), тем больше усиливался налоговый гнет на оставшиеся части государства, а чем сильнее он становился, тем меньше население поддерживало государство.

В политической элите Империи складывались две группировки — гражданская и военная. Каждая из них имела собственные корпоративные интересы и была нацелена на как можно больший контроль над управлением государством в целом. Между генералитетом и высшим чиновничеством возникало острое соперничество, приводившее иногда к кровавым развязкам. Уменьшение материальной базы обеих группировок только усиливало его. Важным было также то, что по своему составу эти группировки были разными. Гражданские чиновники по происхождению чаще всего являлись выходцами из средних слоев, но не только. И сенатор, с одной стороны, и представитель низов — с другой, вполне могли сделать на гражданской службе блестящую карьеру. Однако в любом случае это были римляне независимо от места их рождения и воспитания. Армия, как уже тоже говорилось, становилась все более варварской, и в генералитете доля варваров неуклонно росла. Высшие бюрократы в своей борьбе с военными конкурентами использовали антиварварские настроения значительной части населения, однако со временем они стали ослабевать, а роль армии все более возрастала. Одновременно значительно увеличивался варварский фактор.

Началом важного этапа в отношениях между Империей и варварами стало заключение в 382 г. договора между Феодосием и готами, в результате чего на территории Римской империи возникло автономное варварское государство. Это послужило стартом создания варварских королевств, «отламывавших» от Империи все новые куски. И императоры, не имея возможности расплатиться с варварской армией деньгами, предоставляли воинам землю.

В 455 г. начался новый этап. В этом году вестготский король Теодорих II фактически посадил на западный трон своего ставленника Авита. Попытка оказалась неудачной, и других своих ставленников на трон он больше не выдвигал. Но «эстафету» подхватил Рицимер, которому наследовал Гундобад. Эти варвары стали «делателями императоров» и фактическими правителями Западной Римской империи. Попытки императоров выйти из их тени кончались гибелью, как показала трагическая судьба Майориана, Антемия и, может быть, Ореста. Смещение Ромула Августула Одоакром стало только логическим продолжением этой политики варварских командиров.

Значение варварского фактора в падении римского Запада не ограничивается только этим. Расширявшаяся экспансия варваров вызывала острую необходимость в защите от нее, а центральная власть все меньше могла ее обеспечить. В этих условиях задачу борьбы с варварами брало на себя местное население, в том числе церковные власти. Отношение низших слоев провинциального населения к варварам было двояким. В одних случаях люди, не выдерживая гнета и произвола римских властей, сами поддерживали варваров или, по крайней мере, бежали под их покровительство, в других — повстанцы стремились заручиться поддержкой варваров и получали ее. В третьих, и таких случаев было немало, сельчане и горожане активно с варварами боролись. Однако в любом случае все это происходило почти без вмешательства центральной власти. Активность варваров привела к росту самодеятельности на местах и в конечном итоге к отсутствию у самых широких кругов местного населения нужды в центральной власти.

Таким образом, можно говорить, что сама противоречивость Поздней империи обрекла ее на гибель. Основными же ее причинами были отчуждение различных слоев общества от государства, хрупкость самой императорской власти, чрезмерная тяжесть, с одной стороны, государственной машины и ее коррумпированность, а с другой — ее недостаточность для обеспечения управления на всех уровнях, кризис городского самоуправления, замкнутость латифундий, соперничество внутри политической элиты, трансформация армии, многообразное воздействие варваров.

Надо отметить еще один очень важный фактор — беспринципную борьбу генералов за власть. Попытки гражданской группировки оттеснить генералов, как это сделали Олимпий и Петроний Максим, устранив Стилихона и Аэция, не удались. Императорская власть на Западе оказалась в полной зависимости от военной верхушки. Хотя военные лидеры тоже были весьма искусны в различных интригах, основной их силой, естественно, являлись войска, поэтому их соперничество порой выливалось в настоящие гражданские войны. Войска же, как было только что сказано, в основном состояли из варваров. Но боровшиеся за реальную власть или выживание генералы не брезговали обращаться и к «внешним» варварам. Спорно, но очень вероятно, что Бонифаций, оказавшись в трудном положении, пригласил в Африку вандалов. К помощи гуннов неоднократно обращался Аэций. Эти войны и походы варваров не только разоряли территории, еще оставшиеся под властью западных императоров, и расшатывали государев венную машину, но и усиливали роль внешнего, варварского, фактора в жизни Западной империи.

Однако все или почти все это было свойственно как Западу, гак и Востоку. Но в отличие от Западной империи Восточная продолжила существовать еще почти тысячу лез.

Прежде всего, надо отметить, что восточная часть Римской империи находилась в несколько иных условиях, чем западная. Восток издавна был более богатым, чем Запад. Здесь имелось больше процветающих городов. С такими крупными не только административными, но и экономическими центрами, как Александрия и Антиохия, а затем и Константинополь, на Западе мог сравниться только Карфаген, но и он в 439 г. попал в руки вандалов. С богатством Египта вообще едва ли какая страна Средиземноморья могла сравниться. Ранее он являлся главной продовольственной базой Италии и особенно Рима, а теперь был в распоряжении Константинополя. Налоговая база в восточной части была более обширная и прочная, чем в западной, и поэтому государственный механизм здесь работал лучше. Наличие большего богатства давало возможность содержать и большую армию.[276] Но главное, иными были отношения между императорской властью и воинами-варварами. Восточные императоры после Феодосия I уже не имели необходимости вознаграждать варваров предоставлением им земли для создания там автономных государств,[277] они могли армии варваров оплачивать деньгами и натурой, как и другие воинские части, поэтому после переселения вестготов на запад в восточной части Империи не возникло автономных государств, каков бы их официальный статус ни был. Варварские государства существовали только за границами Империи, хотя и в непосредственной близости от них.

Очень важным субъективным фактором, определившим сохранение Восточной Римской империи, являлась умелая в целом политика ее правительств. В проходившей здесь не менее острой борьбе между двумя группировками элиты военная все же не приобрела такого преимущества, как на Западе, да и противоречия внутри группировок активно использовались императорской властью. После разгрома Гайны перевес явно оказался на стороне высшего чиновничества. Самым ярким его представителем был Антемий, являвшийся регентом во время младенчества Феодосия II. Он сумел провести ряд мероприятий, в том числе децентрализацию военного командования, которые заметно ослабили влияние военной верхушки на правительство. В результате военная группировка была надолго отстранена от реальной власти. Только к концу правления Феодосия выдвигается на первый план алан Аспар.[278] Его, как и Рицимера, иногда называют «делателем императоров». Действительно, роль Аспара в восхождении на трон Маркиана и особенно Льва I была весьма велика. Однако, в отличие от своих западных коллег, эти императоры ни в коем случае не были марионетками всесильного генерала. Более того, Лев, явно тяготясь его могуществом, предпринимал ряд мер, направленных на его ограничение. Так, во главе армии, направленной против вандалов, он поставил не Аспара, а Василиска, и в случае победы вполне мог противопоставить его Аспару. Однако война с вандалами закончилась тяжелым поражением, и этот план императора провалился.

Тогда Лев использовал другую возможность. Он приблизил к себе исавра Тарасикодиссу, который получил имя Зенон,[279] и стал выдвигать его на первые роли. Исавры тоже считались варварами, но это были «внутренние» варвары, давно уже являвшиеся подданными Империи. Он даже женил Зенона на своей дочери, и их сын, названный именем деда, был признан наследником трона. Зенон возглавил исаврийскую гвардию, независимую от Аспара. В конце концов Аспар и его сыновья были убиты, а попытка его комита Остриса под лозунгом мести за Аспара захватить фактическую власть была пресечена гвардейцами Зенона. Острис бежал во Фракию к вождю остготов Теодориху Страбону, позже тоже пытавшемуся играть первую роль в государстве, но ставший императором Зенон противопоставил ему остгота Теодориха из рода Амалов, а когда оба Теодориха объединились, он сделал ставку на Страбона, приблизив его к себе, и этим снова устранил угрозу.

В результате разного рода интриг императорская власть сумела сделать так, что не та или иная фракция элиты, а императорский двор сосредоточил в своих руках реальную власть, выступая, по крайней мере, арбитром в политических раздорах. Это имело и свои минусы, поскольку императору приходилось принимать во внимание интересы и соответствующую активность различных придворных клик. Во времена Феодосия II большую роль в управлении государством, как уже говорилось, играли женщины — его сестра Пульхерия и жена Евдокия. И в этот период, и позже все более значительное место занимали евнухи. И все же при всех минусах придворного правления оно не дало возможности честолюбивым генералам захватить власть и ликвидировать императорскую власть как таковую, как это сумел сделать Одоакр в Италии.

Столь же изощренной была и внешняя политика восточных императоров. Не останавливаясь перед военными действиями, они часто и небезуспешно пытались решать вопросы и дипломатическими средствами, включая различные виды подкупа. Так, например, они поступали в отношении готов и гуннов. Аттилу Феодосий вообще сумел перенаправить на Запад.[280] Это не означает, что восточный император хотел уничтожить Западную империю, просто в сложившейся ситуации для него это был единственный выход спасти собственное государство. Надо иметь в виду, что географическое положение Восточной империи было таково, что она только на сравнительно небольшом отрезке своих границ соприкасалась с периферией, где господствовали европейские варвары. Это облегчало Империи различные маневры. Правда, Египту постоянно угрожали с юга блеммии, но их силы были несравнимы с силами гуннов, готов и других народов Европы, и местные власти более или менее успешно справлялись с их набегами. Более серьезным было положение на восточной границе, где Империи противостояла Сасанидская Персия. Но и здесь с помощью силы и дипломатии имперскому правительству удалось установить относительный мир.

Различной на Западе и Востоке оказалась роль Церкви. Христианская церковь, став государственной, стремилась преодолеть своими средствами отчуждение между государством и обществом. Однако ее положение в двух частях Империи было разным. Первенствующей кафедрой христианского мира Константинопольский собор признал римскую, но реально власть римского папы распространялась только на западную, латинскую, часть этого мира.[281] В этой части его авторитет становился все более незыблемым и всеобъемлющим. Уже один тот факт, что резиденция главы западной церкви находилась в Риме, а резиденция императора очень часто — в Равенне, делало папу в огромной степени независимым от императорской власти. В варварских королевствах, территория которых все более расширялась за счет Империи, роль палы еще более возросла. Варварские короли были, как правило, либо язычниками, либо арианами, и в этих условиях только католическая Церковь становилась для римского населения выражением их принадлежности к «романству». В результате в западной части Империи, включая варварские государства, Церковь превращается в самостоятельную силу, независимую или, по крайней мере, автономную по отношению к государству. Таким образом, можно говорить о появлении на Западе дуализма религиозной и светской (точнее, светских) властей.

Тот же Константинопольский собор признал вторым по почету и положению патриарха Константинополя, поскольку этот город являлся новым Римом. Это делало константинопольского патриарха главой восточных церквей. Такое его положение вызывало недовольство александрийского патриарха, а временами и антиохийского. Соперничество в церковной области Константинополя и Александрии ослабляло общие позиции Церкви, и в эти раздоры приходилось вмешиваться светским властям, прежде всего самому императору. И это, несомненно, не давало возможности Церкви на Востоке занять то же место, что и на Западе. Император, естественно, особенно был озабочен занятием столичной кафедры и старался поставить на это место угодного ему человека. Таким образом, на Востоке Церковь, не приобретя самостоятельности, являлась, по сути, частью, государственного механизма. В отличие от Запада, на Востоке сохранился монизм власти. Важен еще один момент. Император признавался последним судьей даже в чисто внутрицерковных спорах. Однако на Западе таких споров было немного, и они не достигали такой остроты, которая требовала бы вмешательства императора, что и ограничивало, естественно, его влияние на Церковь. На Востоке споры между ортодоксальным христианством и различными ересями были многочисленными и необыкновенно острыми, доходившими до кровавых столкновений. В результате император активно вмешивался в решение религиозных проблем, и это вело к усилению влияния светской власти на Церковь.[282]

Все это помогло тому, что на Востоке кризис, каким бы острым он ни был, не перерос в агонию. Позже константинопольские императоры учли многие ошибки своих равеннских коллег и приняли ряд реформ, укрепивших Империю. И когда активные нападения варваров (хотя это были уже другие варвары) возобновились, Империя стала намного сильнее, так что разрушить ее они не смогли.