Рядом со мной в вагоне метро сидела белесенькая девушка и читала. В руках ее была книжка, растрепанная до предела: не только не осталось в ней следов брошюровки и каждый листик не переворачивался, а перекладывался, но, листики эти — истлевшие по углам и краям — имели уже почти круглую форму.

Белесенькая осторожно приподняла очередной бумажный блин и, положив налево, начала читать его оборотную сторону. Страница теперь была близко ко мне, и я заглянул в нее.

«…граф в костюме слуги приблизился к Ванде, надменное лицо которой со следами былой красоты сейчас было…»

И ниже:

«…На башне пробила полночь, и Ванда прихотливым жестом руки показала на дверь. Граф смертельно побледнел…»

Я заглянул на следующую страницу…

Будто нарочно, тут были собраны все литературные штампы и безвкусицы мещанских романов, которые высмеял еще двадцатилетний Чехов.

— Скажите, пожалуйста, что это за книга?

Девушка, вздрогнув от вопроса — так далека она сейчас была от окружающего, — молча показала начало книги. И титульный лист был круглый. Автор ушел за границу круга, но заглавие сохранилось: «В когтях любви».

— Интересная?

— Оччень!

Глаза блестят, лицо раскраснелось — ну, просто счастливый человек!

Конечно, опрометчиво было заговорить с девушкой в назидательном тоне на тему о том, что такое хорошая книга и что такое мещанское чтиво… Она быстро спросила:

— А какой современный роман или повесть о любви вы посоветовали бы прочесть?

— О любви?

— Вот именно, о любви…

— Гмм…

Вагон идет, остановки сменяются одна за другой — скоро белесенькой надо будет выходить, а попутчик, начавший было охотно ее поучать, все молчит — не может посоветовать…

Впрочем, я все же кое-что припомнил, но она, видимо, не знала этих книг, а была более знакома с теми, где фигурировала не любовь, а, как говорят критики, «линия любви». А много ли в этой «линии» радости!..

* * *

Пожалуй, больше удивления. Удивления достойно, что у нас выработался неукоснительный штамп при изображении любви. Она завязывается в начале и, как правило, тянется — именно тянется — до последней или предпоследней страницы, где влюбленные наконец-то соединяются. Но, может быть, это объясняется тем, что героям не все еще ясно, может быть, чувство их не созрело, не прошло какие-то испытания? Ведь Пьер обратил внимание на Наташу Ростову при первой же встрече с ней, но прошли годы и годы, пока чувство обоих не выросло, не оформилось.

Но нет, не процесс любви, не жизнь чувства находим мы во многих наших романах и повестях, а именно — «линию любви».

Почему и как появилась эта «линия»? Она появилась по той простой причине, что некоторым авторам как бы некогда, ни к чему было заниматься настоящим, правдивым изображением жизни чувства. Они брали, например, так называемую «производственную» тему и все внимание, все краски сосредоточивали на изображении трудовых процессов, технических проблем, производственных конфликтов.

Но как иной заведующий клубом озабочен тем, чтобы мероприятие хоть как-нибудь, но состоялось, дабы можно было бы поставить в отчете галочку, так и тут — памятуя, что роман без любви быть не может, — автор вводил любовь.

Но это было уже не живописание о том, как зародилась, как развивалась любовь, а некое мероприятие по созданию видимости, что нежные чувства не чужды героям, всецело занятым общественно полезным трудом.

Это мероприятие и прокладывало «линию любви». Тут были свои законы. Герои влюблялись друг в друга сразу, с первых страниц. Так как героя автор еще не успевал обрисовать, не успевал раскрыть его душевные качества, то любовь зачастую возникала по довольно примитивному поводу: понравились или «голубые глаза», или «звонкий смех», или «статная походка»…

Но, может быть, герои потом узнавали друг друга? Нет, это им было недоступно — они ведь находились на «линии». У них с унылой неизбежностью тут же должна была произойти или размолвка, или ссора, или вторжение внешних обстоятельств. И то, и другое, и третье — зачастую по наивно-неубедительному поводу. Все эти малоправдивые потуги должны были привести к главной сейчас задаче автора — разлучить влюбленных.

Они и разлучались. Автор, поставив мысленную галочку, что мероприятие выполнено — «линия любви» началась, — обращался к главной своей теме. Разлученные герои сейчас интересовали его только как работники — передовые или отсталые, скромные или зазнавшиеся и т. д. В этой ипостаси они ему казались не то что милее, а более, так сказать, солидными, бесспорными.

Но и «линию» забывать нельзя было. И вот время от времени давались короткие сценки, а то и просто информация о том, что влюбленные или опять встретились, но, не помирясь, разошлись, или же что «он» вспомнил о «ней». Теперь, вступившие на «линию», не имели права ни помириться, ни поцеловаться, ибо от примирения рукой подать до счастливого брака и, следовательно, последующие 200—300 страниц романа рисковали оставаться без… «линии». А это уже было нехорошо!

Нехорошо потому, что как ни пренебрежительно относился автор к изображению любви, он понимал, что она некоторым образом скрашивает, оживляет его «серьезные» страницы. А раз так, то эта развлекательно-интригующая линия должна тянуться до конца произведения.

Читатель здесь представлялся автору в образе дореволюционного бедного семинариста, который, положив на дальний край длинного ломтя хлеба один кружок колбасы, долго уминал хлеб, но все время хранил надежду, что доберется и до заветного края.

Самое печальное при изображении «линии любви» было то, что она искажала образ советского человека. Умный, находчивый, инициативный в труде, герой на «линии» выглядел анемичным, глуповатым. Анемичным — потому, что по воле автора спокойно и безмятежно переносил всевозможные разлуки с любимой; а глуповатым потому, что — также по воле автора — раздувал пустяковые недоразумения до «принципиального» вопроса, до конфликта.

Так образ героя в двух разноликих ипостасях получался противоречивым. Это была не игра света и тени, не богатство красок, а соединение масла с водой.

Мы говорим: было, было… Но разве это теперь уже не встречается?..