— Малини. Не делай этого.

Ее рука замерла на плече Прии. Под ее пальцами кожа Прии была холодной. На ней была земля, и вены под темно-коричневой кожей слабо блестели, как радуга листьев под лучами яркого света.

Вода бурлила вокруг них обеих. В крови Малини было что-то ликующее — певучая яркость. Прия была рядом. В плоти, в грезах. Но боль в голосе Прии заставила ее задержаться.

— Чего ты боишься, Прия? — спросила Малини. Она медленно опустила руку, сгибая пальцы к ладони, сопротивляясь желанию прикоснуться. — Думаешь, я проявлю к тебе ту же доброту, что и ты ко мне?

Прия повернулась к ней лицом, вода бурлила.

— Я знаю, на что ты способна, — сказала Прия. Она улыбнулась, но плакала, лицо было мокрым. Ее губа дрожала. — Я знаю, на что я способна. Рань меня, если хочешь, Малини. Это не имеет значения. Я буду видеть тебя во сне, и я буду видеть тебя во сне, и я никогда больше не увижу тебя в плоти в своей жизни». «Ты тоже плакала, когда ударила меня ножом, — заметила Малини, не в силах отвести взгляд от лица Прии. Она хотела стереть эти слезы кончиками пальцев. Она хотела убить в себе этот нежный инстинкт, это мягкое желание. Ее собственные глаза защемило.

— Да, — сказала Прия. — Конечно, я плакала.

Прия закрыла лицо руками.

— Ты не понимаешь, — прохрипела Прия, — как я одинока.

Одинока. Малини на своем троне, ее сестры по сердцу мертвы, ее брат сожжен, а Рао, пораженный стрелой горя, ушел куда-то в ДвАрахли; Малини с ее империей и обещанием погребального костра у ее ног, с множеством союзников и никого, кому она могла бы полностью доверять.

— Ты не была бы одинока, если бы не предала меня, — сказала Малини, снова разозлившись. Я не была бы одинока.

— Я сделала это, чтобы спасти тебя. Я сказала тебе, что не жалею об этом. Я сделала это для тебя. — Прия вытерла свои слезы и подняла лицо, глаза ее были красными. — Это ужасно, но это правда, Малини. Единственное, что я когда-либо делала этими руками, — это любила тебя.

— Если бы ты действовала из любви, ты бы не лишила меня возможности выбора, — сказала Малини дрожащим голосом. — Если бы ты любила меня, ты бы не украла себя у меня. Ты бы не причинила мне боль.

— Я не жалею об этом, — сказала Прия, как и много раз прежде. Но на этот раз...

На этот раз Малини сделала шаг ближе. Ее голос стал мягче.

— Почему ты это сделала, Прия? Почему ты предала меня?

Прия встретила ее взгляд, подняв голову.

— Чтобы ты могла жить, — просто ответила Прия.

Объясни, хотела приказать Малини. Скажи мне, почему. Расскажи мне все. Но Прия приближалась к ней. Малини инстинктивно напряглась, ожидая ножа в груди, того момента боли, о котором она мечтала снова и снова, как о колесе, которое никогда не перестает вращаться. Но Прия только обхватила руки Малини и прижалась лицом к изгибу ее шеи. Она склонилась над Малини, как женщина, молящаяся перед иконой, как существо, укрывающееся от бури.

Малини следовало оттолкнуть ее. Но вместо этого она прижалась лбом к волосам Прии. Она закрыла глаза и коснулась губами лба Прии.

— Это не реально, — солгала Малини. Себе, Прие. Если это не реально, она могла позволить себе это: Прию в своих объятиях. Прию, любящую ее.

— Я сказала, что никогда больше не увижу тебя вживую, — сказала Прия. — Но я знаю, что это реально. Все наши сны реальны. Они не причиняли бы столько боли, если бы не были реальными.

Прия поднялась и прижалась губами к губам Малини. Невыносимо нежно, невыносимо ласково. Ее губы имели вкус соли, вкус жизни. Она была холодной, как будто только что купалась — как будто бродила по воде, смеясь, с сари, завязанным на коленях, а потом вылезла на берег, чтобы поцеловать Малини в губы. Это было как образ из другой жизни, которой они никогда не будут жить, сладкий и горький одновременно.

Малини прикоснулась ладонями к спине Прии и притянула ее к себе. Прия была худая, с мускулистым телом под мягкой кожей, и она легко подошла к Малини, обняв ее за плечи.

Она издала тихий звук — почти бесшумный вздох — когда руки Малини скользнули по ее телу. Ее бедра, ягодицы, талия, мягкость живота. Впадина между бедрами, теплая под запутавшейся в реке одеждой. Ее ногти впились в плечи Малини. Она запрокинула голову, и ее глаза были ярко-коричневыми — блестящими под золотистыми ресницами, полными желания и удивления.

— Малини, — задыхаясь, прошептала она. Сейчас уже без слез. — Малини.

Малини увидела, как свет пробежал по ее рукам — зеленая сетка, светящаяся под кожей, расцвет желания в груди, в животе. Это было похоже на поклонение. Это было похоже на возвращение домой.

Она склонилась вперед и снова прижалась губами к губам Прии.

Она проснулась. С болью между бедрами, с желанием. Со слезами на глазах. Ее охватил какой-то инстинкт. Она с трудом сняла с себя одежду — мягкий хлопок легко расступился, и перед ней предстал ее собственный обнаженный торс. Ее живот, ее грудь — шрам на груди. В полумраке сна она прикоснулась рукой к груди.

Она почувствовала укол, когда ее пальцы коснулись разорванной кожи над сердцем. Не ее шрам, который остался нетронутым, целым, а новая рана. И через нее...

Цветок. Один-единственный цветок, черный в тусклом свете, блестящий и живой, растущий из ее собственной плоти.

Ее сердце замерло. Она услышала, сквозь шум собственной крови в черепе, отдаленный шум и увидела свет.

— Императрица, — сказала Свати, опуская фонарь. — Пора просыпаться.

Малини видела, как она прошла через занавески, окружавшие кровать. Через мгновение Свати отдернет занавеску, и тогда она увидит.

Она не могла видеть.

— Оставь меня на минуту, — приказала она, заставляя свой голос оставаться ровным. Она чувствовала себя зверем, ищущим человеческую речь — ее рот больше подходил для крика, который хотел вырваться из него. — Я встану сама.

Это была необычная просьба. Но, колебавшись мгновение, Свати подчинилась. — Я принесу вам завтрак, миледи, — сказала она. Малини услышала шуршание занавески палатки, отрывок птичьего пения — и тишину.

Она прикрыла рот рукой, пытаясь отдышаться. Вдох, выдох. Вдох. Выдох.

Времени не было, и ей не к кому было обратиться. В одиночестве она надела блузку, оделась и приготовилась встретить мир.

Махал короля Лакшана, правителя Сругны, представлял собой квадратный комплекс зданий с колоннадами, расположенных на разных уровнях, высеченных в скале. Легко защищаемый дом для короля. Когда-то каждый уровень дворца был украшен цветами, так рассказал ей Пракаш, когда они приближались к входу. Но быстрое распространение гнили заставило короля проявить осторожность, и он выдал приказ вырубить всю растительность. Без нее дворец выглядел суровым — холодным, с голым камнем, лишенным красоты.

Внутри дворца его придворные выглядели не лучше. Они были уставшими и напуганными, а король Лакшан выглядел изможденным человеком, который не спал месяцами и не надеялся на передышку. Одного праздничного банкета в честь ее прибытия было достаточно, чтобы она поняла, что гниль, новые неестественные пути, проложившиеся через его земли, и постоянная угроза якши истощили его ресурсы и волю. Он с тревогой говорил о своей армии. — Дело не в том, что нам не хватает людей, императрица, — сказал он. — Дело в том, что они трусливы и уклоняются от своего долга. Они боятся гнили и боятся смерти». «Я привела солдат, чтобы помочь вам, — сказала она успокаивающим тоном. — Вы не были брошены. Империя не забывает вашу помощь в войне против моего брата.

Его напряжение немного ослабло, но вернулось с новой силой, когда она деликатно окунула руки в атар и вытерла их, оставив тарелку с аппамом, и сказала: — У меня есть вопросы о лечении пораженных гнилью на ваших землях.

Я слышала тревожные сообщения...

Все это время ее грудь болела. Болезненная рана.

Когда она снова осталась одна в своих комнатах, она отказалась от предложения принять ванну или помощи горничной и сама открыла один из своих сундуков. Она достала из него все, что, по ее мнению, могло понадобиться: бинты, нитки. Ликер достаточно высокой крепости, чтобы использовать его для обработки ран.

Затем она зажгла свет, села на кровать и сняла блузку.

Цветок все еще был там.

Малини закрыла глаза. Дышала с открытым ртом, вдыхая воздух. Ее легкие сжимались, и ужас охватил ее холодом.

Затем она закрыла рот. Сжала зубы. Сжала пальцы вокруг цветка и с усилием дернула его.

Кровь под ее пальцами и ясная, проясняющая боль.

Без раздумий и чувств она взяла спирт и бинты. Она неуклюже промыла и перевязала грудь, облегченная тем, что ей не придется зашивать кожу. Она была уверена, странным образом глубоко в душе, что к утру рана снова затянется, не оставив после себя никаких следов.

Поцелуй Прии был ошибкой. Но.

Она могла бы использовать это. Ей пришлось бы использовать это. Она найдет способ.