«С 1960 годов происходит ощутимый процесс возрождения Карамзина как активно читаемого автора». Это мнение Ю. М. Лотмана подтвердил в 1997-м Ю. С. Пивоваров: «Вряд ли кто-нибудь осмелится спорить с утверждением, что время Карамзина пришло. Его имя на устах у всех. О нём пишут, говорят, наконец, издают». Ничего удивительного, что в 2002 году с энтузиазмом присоединился к ним и А. Н. Боханов, для которого Карамзин, правда, оказывается примером характерной, как он полагает, для первой четверти XIX века «эволюции от европейски-либерального консерватизма к либерально-самодержавному».

Такое единодушие в отношении к Карамзину царило, однако, в истории русской мысли не всегда. Столетний юбилей со дня его рождения (в 1866 году), который, по словам А. Н. Пыпина, приобрел «тенденциозно-охранительный характер» вызвал вовсе не всеобщие восторги, а напротив, жестокие антикарамзинские филиппики тогдашних либералов. Даже «обычно академически объективный», по характеристике Лотмана, Пыпин «излагал воззрения Карамзина с такой очевидной тенденциозностью, что делается просто непонятно, каким образом этот лукавый реакционер, прикрывавший сентиментальными фразами душу крепостника, сумел ввести в заблуждение целое поколение передовых литераторов, видевших в нем своего рода моральный эталон».

Чтобы читателю легче было разобраться, кто в этом споре прав, посмотрим сначала, что на самом деле думал о политических идеях позднего Карамзина такой выдающийся историк русской общественной мысли, как Александр Николаевич Пыпин. Оказывается, всего лишь очевидное. А именно, что идеи его Истории и тем более Записки о древней и новой России обеспечили николаевской реакции высшую интеллектуальную санкцию.

Карамзин не скрывал, например, что, по его мнению, дело Сперанского не ссылкой «должно закончиться, [а] эшафотом». Важнее, впрочем, что его националистическая риторика сделала николаевский культурно-политический курс приемлемым для образованного общества, включая «передовых литераторов», для которых Карамзин и вправду был властителем дум. По крайней мере, на время.

Именно благодаря его идеям, говорит Пыпин, «русская жизнь отделена была от жизни общеевропейской и даже противопоставлена последней заявлением исключительных особенностей, дававших русской жизни положение независимое от европейского развития и даже совсем чуждое ему... эти [неевропейские] начала были, кроме того непререкаемы: в них была категорически высказана вся программа русской жизни, они указывались в прошедшей истории и предполагались в будущем — в таком же смысле, как в Истории и в Записке».

Так где же тут, спрашивается, неправда? Что тенденциозно? Пыпин ни в малейшей степени, как видим, не покушался на моральные достоинства Карамзина как отца, мужа, друга и покровителя «передовых литераторов» или даже своего рода светского духовника императорской семьи. Не посягнул он и на заслуги Карамзина перед русской литературой. Речь шла лишь о том, что каждый мог прочесть в его Истории и Записке, о политических идеях, свидетельствующих, что Боханов прав. Для читателей, имевших хоть какое-то представление о карамзинских Письмах русского путешественника, эволюция от европейского либерализма к консервативному национализму не может не быть очевидна. Иначе говоря, идеи позднего Карамзина и впрямь выглядели откровенно реакционными — даже во времена Сперанского, не говоря уже о временах Пыпина.

Ну, вот хоть несколько карамзинских «парадоксов», вызвавших, как знаем мы хоть из эпиграфа к этой главе, резкое возражение еще одного «декабриста без декабря» и ставших впоследствии классическими в словаре русских реакционеров.

«Для твердости бытия государственного безопаснее порабощать людей, нежели дать им не вовремя свободу».

«Не знаю, хорошо ли сделал Годунов, отняв у крестьян свободу... но знаю, что теперь им неудобно возвратить оную».

«Всякая новость в государственном порядке есть зло».

«Не должно позволять, чтобы кто-нибудь в России смел торжественно представлять лицо недовольного».

«Требуем более мудрости хранительной, нежели творческой».

«Пусть иноземцы осуждают раздел Польши: мы взяли своё».

«Восстановление Польши будет падением России».

«Для старого народа не надобно новых законов».

«Самодержавие основало и воскресило Россию, с переменою государственного устава она гибла и должна погибнуть».

Удивительно ли, что М. Н. Покровский комментировал карамзинские парадоксы точно так же, как Пушкин? Конечно, высказал он своё суждение о них другими словами, но смысл был тот же: родоначальник русского консервативного национализма предпочитал рабство свободе. «Все русские проекты монархической конституции были попыткой сделать шаг вперед... от деспотизма, как его понимал Монтескье, к монархии. Для Щербатова, Воронцова, Мордвинова деспотия была пройденной ступенью, для Карамзина это было последнее слово политической мудрости».

Слишком резко? Но вот беспристрастное мнение современного историка, автора послесловия к недавнему изданию Истории государства Российского: «Понимая, что самодержавие только незначительной гранью отличается от деспотии, Карамзин в качестве противовеса ей выдвигает требование обязательного исполнения монархом законов, но никакого учреждения, обеспечивающего подчинение им царя, не предусматривает». Да, говорит Л. Г. Кислятина, Карамзин превозносит Сенат, но «лишает его каких-либо юридических прав в отношении самодержца. Сенат может только апеллировать к совести и добродетели монарха». Что, спрашивается, оспаривать здесь либеральному историку? Да и зачем оспаривать очевидное?

Пусть оспаривает это А. Н. Боханов, для которого Карамзин, а не Монтескье, первейший в таких делах авторитет, поскольку в православном государстве все и должно быть не так, как на еретическом Западе. Не удивлюсь, если он и сегодня со священным трепетом цитирует самый знаменитый из карамзинских парадоксов:

«Самодержавие есть Палладиум России. Целость его необходима для её счастья»?

Боханов рассуждает просто: что «для них» деспотизм, то для нас Палладиум.

Недалеко от него, хоть и по иным причинам, ушел и другой «восстановитель баланса». Б. Н. Миронову символ веры карамзинского консервативного национализма представляется так: «Народ отказывается от власти в пользу Бога, а Бог делегирует верховную власть монарху, в силу чего произвол верховной власти... принципиально невозможен». И это, полагает он, в порядке вещей, ибо «русская консервативная мысль отН.М. Карамзина до Л. А. Тихомирова вовсе не была оторвана от русской жизни. Она отражала воззрения народа на власть, архетипы русского сознания».

В конструкции мироновской логики мы, впрочем, уже, кажется, разобрались: сначала посредством московитского просвещения эти самые рабские архетипы в народе укоренить, а потом, ссылаясь на них, объявить об опасности «несвоевременной» свободы. Причем судьями в том, когда свобода своевременна, назначают себя, конечно, все те же консервативные националисты. А поскольку они уверены, что сам Господь делегировал власть самодержцу, скорее всего никогда. Трудно себе представить более глубокое презрение к собственному народу, нежели то, которым пронизаны зти софизмы. Откровеннее был разве только К. Н. Леонтьев, который, в отличие от Миронова, софизмами не баловался, а так прямо и заявлял: «Русская нация специально не создана для свободы».

Всё это так, но Юрию Михайловичу Лотману-то что было в этой компаний делать?