Нет надобности, по-видимому, множить примеры отступлений Данилевского от научной корректности, христианского мировосприятия и даже элементарной логики. Искусственность его схемы очевидна. И с исторической, и с философской, и с религиозной точек зрения она не выдерживает даже первого прикосновения серьезного анализа. С такими «открытиями» автор не защитил бы диссертацию ни в одном уважающем себя университете. Уж слишком многим общеизвестным факсам противоречат его «законы» И слишком прозрачно, что сконструированы они были с одной-единственной целью — теоретически оправдать императивность конфронтации с Европой.
Вытекала эта императивность, по мнению Данилевского, уже просто из того, как и сам он нечаянно однажды проговорился, что «экспансивная сила России больше, чем у европейских государств». Если и могла она, начиная с Петра, играть роль одной из великих держав Европы, то «не иначе как скорчиваясь, съеживаясь, не давая простора своим естественным стремлениям, отклоняясь от совершения своих судеб». Другими словами, Петр замкнул её в европейский «барак», как скажет один из наследников ментора. Время, считает Данилевский, эту клетку ломать. Время дать простор своим «естественным стремлениям», своей «экспансивной силе». И если означает это войну с Европой за свое славянское «дополнение», то что ж, «есть нечто гораздо худшее войны, отчего война может служить лекарством».
Лекарством, конечно, было именно это славянское «дополнение» и добиться его поэтому есть для России вопрос жизни и смерти, её «историческое предназначение». Не исполнив его, «не сделавшись представительницею славянского мира, [Россия], конечно, лишится через это исторической цели своего существования, представит миру жалкий образец исторического недоросля в громадных размерах», лишенного «внутреннего смысла и содержания». Больше того «если Россия не поймет своего назначения, её неминуемо постигнет участь всего устарелого, лишнего, ненужного... потерявшей причину своего бытия, свою жизненную сущность, свою идею, [ей] ничего не останется, как бесславно доживать свой жалкий век, перегнивать как исторический хлам, лишенный смысла и значения, или образовать безжизненную массу, так сказать, неодухотворенного тела... распуститься в этнографический материал... даже не оставив после себя живого следа».
Для того ведь и создавалась теория культурно-исторических типов, чтобы предотвратить столь страшный конец России.
Немногие из наследников Данилевского в XIX веке оказались честны перед собою и читателями, открыто признавая, в чем был смысл его теории. Как признал, например, в 1888 году К. Н. Бестужев-Рюмин, «тесно жить в бараках, душа рвется на простор. Такой простор, такая историческая ширь открывается только кровавой борьбой. Страшно произнести это слово в наш слабонервный век, но произнести его надобно и надо готовиться к его осуществлению». Во имя чего нужна кровавая эта борьба? Бестужев-Рюмин не отшатывается и от этого вопроса: «славянская федерация мыслима только под главенством России. Осуществление же её возможно лишь по решению вопроса о Царьграде».
Понятно теперь, в чем коренилась единодушная решимость российской элиты в роковом июле 1914-го ввязаться в войну за Константинополь? «Славяне, — говорил Данилевский, — как бы предчувствуя его и свое величие, назвали его Царьград. Это имя и по своему смыслу, и по тому, что оно славянское, есть будущее название этого города». Короче, вперед на Царьград, с нами Бог!
Само собою, сегодняшние наследники Данилевского предпочитают об этих сюжетах умалчивать. Ни у А.А. Галактионова, ни у Н.А. Нарочницкой, не говоря уж об игумене Дамаскине, мы не найдем даже упоминания о гегемонии России в планируемой славянской федерации, об императивности «кровавой борьбы» за эту гегемонию или о войне как о «лекарстве». Б. П. Балуев ссылается в оправдание на другого раннего пропагандиста Данилевского Н. Н. Страхова, который в полемике с Соловьевым настойчиво подчеркивал, что «основная ценность [„России и Европы"] в новой теории всеобщей истории, а вопрос о славянстве и взаимоотношениях России и Европы — всего лишь частный случай, поясняющий эту новую общую теорию исторического процесса».
Хорош, однако, частный случай. Данилевский, надо полагать, никогда не простил бы ни Страхову, ни Балуеву такого уничижения главного смысла своей работы. Зачем, спрашивается, выстраивал он всю эту громоздкую схему, если не для теоретического оправдания войны с Европой за Царьград, как честно признал Бестужев-Рюмин? Действительный вопрос лишь в том, нужна ли была для оправдания этой войны такая искусственная и вдобавок еще, как мы видели, не выдерживающая даже прикосновения критики схема? Нужна ли была она, если еще за два десятилетия до Данилевского буквально то же самое, что он, говорил — без помощи всяких наукообразных спекуляций о «культурно-исторических типах» — ранний Погодин?
Вспомним его монолог времен начала Крымской войны:
«Какая война может быть достойнее, человечнее, святее!.. Как русские, мы должны взять Константинополь. Как славяне, мы должны освободить своих старших единоплеменников... Как православные христиане, мы должны возвратить Святой Софии её вселенский крест... Константинополь был средоточием, столицею русской истории в протяжение её первых двухсот лет, которые так знаменательно соединяются и сходствуют с нашим временем, составляя одно целое, один замкнутый круг... И он, наш славный враг Наполеон с утесов Св. Елены устремлял взор свой на Константинополь и в политическом своем ясновидении видел в нем столицу Европы, столицу миро. Кому же должна принадлежать по всем соображениям истории эта столица? Она должна принадлежать или лучше, она не может не принадлежать никому, кроме Востока, а представитель Востока есть Россия. Вперед! С нами Бог!» Похоже, согласитесь, что вся разница между Погодиным и Данилевским лишь в том, что первый умел учиться на собственных ошибках, а второй нет. Именно поэтому, надо полагать, так высоко вознесен в сегодняшних националистических кругах России Данилевский, а Погодин практически забыт.